Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №3 Митина любовь

Из книги Ива́н Алексе́евич Бу́нин. Автор: Издательство "ТИКСИМ" (classical)


X

Только раз в это первое время напомнила о себе Катя зловеще.

Однажды, поздно вечером, Митя вышел на заднее крыльцо. Было очень

темно, тихо, пахло сырым полем. Из-за ночных облаков, над смутными

очертаниями сада, слезились мелкие звезды. И вдруг где-то вдали что-то дико,

дьявольски гукнуло и закатилось лаем, визгом. Митя вздрогнул, оцепенел,

потом осторожно сошел с крыльца, вошел в темную, как бы со всех сторон

враждебно сторожащую его аллею, снова остановился и стал ждать, слушать: что

это такое, где оно, -- то, что так неожиданно и страшно огласило сад? Сыч,

лесной пугач, совершающий свою любовь, и больше ничего, думал он, а весь

замирал как бы от незримого присутствия в этой тьме самого дьявола. И вдруг

опять раздался гулкий, всю Митину душу потрясший вой, где-то близко, в

верхушках аллеи, затрещало, зашумело -- и дьявол бесшумно перенесся куда-то

в другое место сада. Там он сначала залаял, потом стал жалобно, моляще, как

ребенок, ныть, плакать, хлопать крыльями и клекотать с мучительным

наслаждением, стал взвизгивать, закатываться таким ерническим смехом, точно

его щекотали и пытали. Митя, весь дрожа, впился в темноту и глазами и

слухом. Но дьявол вдруг сорвался, захлебнулся и, прорезав темный сад

предсмертно-истомным воплем, точно сквозь землю провалился. Напрасно прождав

возобновления этого любовного ужаса еще несколько минут, Митя тихо вернулся

домой -- и всю ночь мучился сквозь сон всеми теми болезненными и

отвратительными мыслями и чувствами, в которые превратилась в марте в Москве

его любовь.

Однако утром, при солнце, его ночные терзания быстро рассеялись. Он

вспомнил, как заплакала Катя, когда они твердо решили, что он должен на

время уехать из Москвы, вспомнил, с каким восторгом она ухватилась за мысль,

что он тоже приедет в Крым в начале июня, и как трогательно помогала она ему

в его приготовлениях к отъезду, как провожала она его на вокзале... Он вынул

ее фотографическую карточку, долго, долго вглядывался в ее маленькую

нарядную головку, поражаясь чистотой, ясностью ее прямого, открытого (чуть

круглого) взгляда... Потом написал еж особенно длинное и особенно сердечное

письмо, полное веры в их любовь, и опять возвратился к непрестанному

ощущению ее любовного и светлого пребывания во всем, чем он жил и радовался.

Он помнил, что он испытал, когда умер отец, девять лет тому назад. Это

было тоже весной. На другой день после этой смерти, робко, с недоумением и

ужасом пройдя по залу, где с высоко поднятой грудью и сложенными на ней

большими бледными руками лежал на столе, чернел своей сквозной бородой и

белел носом наряженный в дворянский мундир отец, Митя вышел на крыльцо,

глянул на стоявшую возле двери огромную крышку гроба, обитую золотой парчой,

-- и вдруг почувствовал: в мире смерть! Она была во всем: в солнечном свете,

в весенней траве на дворе, в небе, в саду... Он пошел в сад, в пеструю от

света липовую аллею, потом в боковые аллеи, еще более солнечные, глядел на

деревья и на первых белых бабочек, слушал первых, сладко заливающихся птиц

-- и ничего не узнавал: во всем была смерть, страшный стол в зале и длинная

парчовая крышка на крыльце! Не по-прежнему, как-то не так светило солнце, не

так зеленела трава, не так замирали на весенней, только еще сверху горячей

траве бабочки, -- все было не так, как сутки тому назад, все преобразилось

как бы от близости конца мира, и жалка, горестна стала прелесть весны, ее

вечной юности! И это длилось долго и потом, длилось всю весну, как еще долго

чувствовался -- или мнился -- в вымытом и много раз проветренном доме

страшный, мерзкий, сладковатый запах...

Такое же наваждение, -- только совсем другого порядка, -- испытывал

Митя и теперь: эта весна, весна его первой любви, тоже была совершенно иная,

чем все прежние весны. Мир опять был преображен, опять полон как будто

чем-то посторонним, но только не враждебным, не ужасным, а напротив, --

дивно сливающимся с радостью и молодостью весны. И это постороннее была Катя

или, вернее, то прелестнейшее в мире, чего от нее хотел, требовал Митя.

Теперь, по мере того как шли весенние дни, он требовал от нее все больше и

больше. И теперь, когда ее не было, был только ее образ, образ не

существующий, а только желанный, она, казалось, ничем не нарушала того

беспорочного и прекрасного, чего от нее требовали, и с каждым днем все живее

и живее чувствовалась во всем, на что бы ни взглянул Митя.

XI

Он с радостью убедился в этом в первую же неделю своего пребывания

дома. Тогда был как бы еще канун весны. Он сидел с книгой возле открытого

окна гостиной, глядел меж стволов пихт и сосен в палисаднике на грязную

речку в лугах, на деревню на косогорах за речкой: еще с утра до вечера,

неустанно, изнемогая от блаженной хлопотливости, так, как орут они только

ранней весной, орали грачи в голых вековых березах в соседнем помещичьем

саду, и еще дик, сер был вид деревни на косогорах, и только еще одни лозины

покрывались там желтоватой зеленью... Он шел в сад: и сад был еще низок и

гол, прозрачен, -- только зеленели поляны, все испещренные мелкими

бирюзовыми цветочками, да опушился акатник вдоль аллей и бледно белел, мелко

цвел один вишенник в лощине, в южной, нижней части сада... Он выходил в

поле: еще пусто, серо было в поле, еще щеткой торчало жнивье, еще колчеваты

и фиолетовы были высохшие полевые дороги... И все это была нагота молодости,

поры ожидания -- и все это была Катя. И это только так казалось, что

отвлекают девки-поденщицы, делающие то то, то другое в усадьбе, работники в

людской, чтение, прогулки, хождение на деревню к знакомым мужикам, разговоры

с мамой, поездки со старостой (рослым, грубым отставным солдатом) в поле на

беговых дрожках...

Потом прошла еще неделя. Раз ночью был обломный дождь, а потом горячее

солнце как-то сразу вошло в силу, весна потеряла свою кротость и бледность,

и все вокруг на глазах стало меняться не по дням, а по часам. Стали

распахивать, превращать в черный бархат жнивья, зазеленели полевые межи,

сочнее стала мурава на дворе, гуще и ярче засинело небо, быстро стал

одеваться сад свежей, мягкой даже на вид зеленью, залиловели и запахли серые

кисти сирени, и уже появилось множество черных, металлически блестящих

синевой крупных мух на ее темно-зеленой глянцевитой листве и на горячих

пятнах света на дорожках. На яблонях, грушах еще были видны ветви, их едва

тронула мелкая, сероватая и особенно мягкая листва, но эти яблони и груши,

всюду простиравшие сети своих кривых ветвей под другими деревьями, все уже

закудрявились млечным снегом, и с каждым днем этот цвет становился все

белее, все гуще и все благовоннее. В это дивное время радостно и пристально

наблюдал Митя за всеми весенними изменениями, происходящими вокруг него. Но

Катя не только не отступала, не терялась среди них, а напротив, --

участвовала в них во всех и всему придавала себя, свою красоту, расцветающую

вместе с расцветом весны, с этим все роскошнее белеющим садом и все темнее

синеющим небом.

XII

И вот однажды, выйдя в зал, полный предвечернего солнца, к чаю, Митя

неожиданно увидел возле самовара почту, которую он напрасно ждал все утро.

Он быстро подошел к столу -- уж давно должна была Катя ответить хоть на одно

из писем, что отправил он ей, -- и ярко и жутко блеснул ему в глаза

небольшой изысканный конверт с надписью на нем знакомым жалким почерком. Он

схватил его и зашагал вон из дома, потом по саду, по главной аллее. Он ушел

в самую дальнюю часть сада, туда, где через него проходила лощина, и,

остановясь и оглянувшись, быстро разорвал конверт. Письмо было кратко, всего

в несколько строк, но Мите нужно было раз пять прочесть их, чтобы наконец

понять, -- так колотилось его сердце. "Мой любимый, мой единственный!" --

читал и перечитывал он -- и земля плыла у него под ногами от этих

восклицаний. Он поднял глаза: над садом торжественно и радостно сияло небо,

вокруг сиял сад своей снежной белизной, соловей, уже чуя предвечерний

холодок, четко и сильно, со всей сладостью соловьиного самозабвения, щелкал

в свежей зелени дальних кустов -- и кровь отлила от его лица, мурашки

побежали по волосам...

Домой он шел медленно -- чаша его любви была полна с краями. И так же

осторожно носил он ее в себе и следующие дни, тихо, счастливо ожидая нового

письма.

XIII

Сад разнообразно одевался.

Огромный старый клен, возвышавшийся над всей южной частью сада, видный

отовсюду, стал еще больше и виднее, -- оделся свежей, густой зеленью.

Выше и виднее стала и главная аллея, на которую Митя постоянно смотрел

из своих окон: вершины ее старых лип, тоже покрывшиеся, хотя еще прозрачно,

узором юной листвы, поднялись и протянулись над садом светло-зеленой грядою.

А ниже клена, ниже аллеи лежало нечто сплошное кудрявого, благоуханного

сливочного цвета.

И все это: огромная и пышная вершина клена, светло-зеленая гряда аллеи,

подвенечная белизна яблонь, груш, черемух, солнце, синева неба и все то, что

разрасталось в низах сада, в лощине, вдоль боковых аллей и дорожек и под

фундаментом южной стены дома, -- кусты сирени, акации и смородины, лопухи,

крапива, чернобыльник, -- все поражало своей густотой, свежестью и новизной.

На чистом зеленом дворе от надвигающейся отовсюду растительности стало

как будто теснее, дом стал как будто меньше и красивее. Он как будто ждал

гостей -- по целым дням были открыты и двери и окна во всех комнатах: в

белом зале, в синей старомодной гостиной, в маленькой диванной, тоже синей и

увешанной овальными миниатюрами, и в солнечной библиотеке, большой и пустой

угловой комнате со старыми иконами в переднем углу и низкими книжными

шкафами из ясени вдоль стен. И везде в комнаты празднично глядели

приблизившиеся к дому разнообразно зеленые, то светлые, то темные, деревья с

яркой синевой между ветвями.

Но письма не было. Митя знал неспособность Кати к письмам и то, как

трудно ей всегда собраться сесть за письменный стол, найти перо, бумагу,

конверт, купить марку... Но разумные соображения опять стали плохо помогать.

Счастливая, даже гордая уверенность, с которой он несколько дней ждал

второго письма, исчезла, -- он томился и тревожился все сильнее. Ведь за

таким письмом, как первое, тотчас же должно было последовать что-то еще

более прекрасное и радующее. Но Катя молчала.

Он реже стал ходить на деревню, ездить в поле. Он сидел в библиотеке,

перелистывал журналы, уже десятки лет желтевшие и сохнувшие в шкафах. В

журналах было много прекрасных стихов старых поэтов, чудесных строк,

говоривших почти всегда об одном, -- о том, чем полны все стихи и песни с

начала мира, чем жила теперь и его душа и что неизменно мог он так или иначе

отнести к самому себе, к своей любви, к Кате. И он по целым часам сидел в

кресле возле раскрытого шкафа и мучил себя, читая и перечитывая:

Люди спят, мой друг, пойдем в тенистый сад!

Люди спят, одни лишь звезды к нам глядят...

Все эти чарующие слова, все эти призывы были как бы его собственными,

обращены были теперь как будто только к одной, к той, кого неотступно видел

во всем и всюду он, Митя, и звучали порою почти грозно:

Над зеркальными водами

Машут лебеди крылами --

И колышется река:

О, приди же! Звезды блещут,

Листья медленно трепещут,

И находят облака...

Он, закрывая глаза, холодея, по несколько раз кряду повторял этот

призыв, зов сердца, переполненного любовной силой, жаждущей своего

торжества, блаженного разрешения. Потом долго смотрел перед собою, слушал

глубокое деревенское молчание, окружавшее дом, -- и горько качал головой.

Нет, она не отзывалась, она безмолвно сияла где-то там, в чужом и далеком

московском мире! -- И опять отливала от сердца нежность -- опять росло,

ширилось это грозное, зловещее, заклинающее:

О, приди же! Звезды блещут,

Листья медленно трепещут,

И находят облака...

XIV

Однажды, подремав после обеда, -- обедали в полдень, -- Митя вышел из

дома и не спеша пошел в сад. В саду часто работали девки, окапывали яблони,

работали они и нынче. Митя шел посидеть возле них, поболтать с ними, -- это

уже входило в привычку.

День был жаркий, тихий. Он шел в сквозной тени аллеи и далеко видел

вокруг себя кудрявые белоснежные ветви. Особенно силен, густ был цвет на

грушах, и смесь этой белизны и яркой синевы неба давала фиолетовый оттенок.

И груши и яблони цвели и осыпались, разрытая земля под ними была вся усеяна

блеклыми лепестками. В теплом воздухе чувствовался их сладковатый, нежный

запах вместе с запахом нагретого и преющего на скотном дворе навоза. Иногда

находило облачко, синее небо голубело, и теплый воздух и эти тленные запахи

делались еще нежнее и слаще. И все душистое тепло этого весеннего рая

дремотно и блаженно гудело от пчел и шмелей, зарывавшихся в его медвяный

кудрявый снег. И все время, блаженно скучая, по-дневному, то там, то здесь

цокал то один, то другой соловей.

Аллея кончалась вдали воротами на гумно. Вдали налево, в углу садового

вала, чернел ельник. Возле ельника пестрели среди яблонь две девки. Митя,

как всегда, повернул со средины аллеи на них, -- нагибаясь, пошел среди

низких и раскидистых ветвей, женственно касавшихся его лица и пахнувших и

медом, и как будто лимоном. И, как всегда, одна из девок, рыжая, худая

Сонька, лишь только завидела его, дико захохотала и закричала.

-- Ой, хозяин идет! -- закричала она с притворным испугом и, соскочив с

толстого сука груши, на котором она отдыхала, кинулась к лопате.

Другая девка, Глашка, сделала, напротив, вид, что совсем на замечает

Митю, и, не спеша, крепко ставя на железную лопату ногу в мягкой чуне из

черного войлока, за которую набились белые лепестки, энергично врезая лопату

в землю и переворачивая отрезанный ломоть, громко запела сильным и приятным

голосом: "Уж ты сад, ты мой сад, для кого ж ты цветешь!" Это была девка

рослая, мужественная и всегда серьезная.

Митя подошел и сел на место Соньки, на старый грушевый сук, лежавший на

рассохе. Сонька ярко глянула на него и громко, с деланной развязностью и

веселостью спросила:

-- Ай только встали? Смотрите, дела не проспите!

Митя нравился ей, и она всячески старалась скрыть это, но не умела,

держала себя при нем неловко, говорила что попало, всегда, однако, намекая

на что-то, смутно угадывая, что рассеянность, с которой Митя постоянно и

приходил и уходил, не простая. Она подозревала, что Митя живет с Парашей

или, по крайней мере, домогается этого, она ревновала и говорила с ним то

нежно, то резко, глядела то томно, давая понять свои чувства, то холодно и

враждебно. И все это доставляло Мите странное удовольствие. Письма не было и

не было, он теперь не жил, а только изо дня на день существовал в

непрестанном ожидании, все более томясь этим ожиданием и невозможностью ни с

кем поделиться тайной своей любви и муки, поговорить о Кате, о своих

надеждах на Крым, и потому намеки Соньки на какую-то его любовь были ему

приятны: ведь все-таки эти разговоры как бы касались того сокровенного, чем

томилась его душа. Волновало его и то, что Сонька влюблена в него, а значит,

отчасти близка ему, что делало ее как бы тайной соучастницей любовной жизни

его души, даже давало порой странную надежду, что в Соньке можно найти не то

наперсницу своих чувств, не то некоторую замену Кати.

Теперь Сонька, сама того не подозревая, опять коснулась его тайны:

"Смотрите, дела не проспите!" Он посмотрел вокруг. Сплошная темно-зеленая

чаща ельника, стоявшая перед ним, казалась от яркости дня почти черной, и

небо сквозило в ее острых верхушках особенно великолепной синевой. Молодая

зелень лип, кленов, вязов, насквозь светлая от солнца, всюду проникавшего

ее, составляла по всему саду легкий радостный навес, сыпала пестроту тени и

ярких пятен на траву, на дорожки, на поляны; жаркий и душистый цвет,

белевший под этим навесом, казался фарфоровым, сиял, светился там, где

солнце тоже проникало его. Митя, против воли улыбаясь, спросил Соньку:

-- Какое же дело я могу проспать? То-то и горе, что у меня и дел-то

никаких нету.

-- Молчите уж, не божитесь, и так поверю! -- крикнула Сонька в ответ

весело и грубо, опять своим недоверием к отсутствию у Мити любовных дел

доставляя ему удовольствие, и вдруг опять заорала, отмахиваясь от рыжего, с

белой курчавой шерсткой на лбу теленка, который медленно вышел из ельника,

подошел к ней сзади и стал жевать оборку ее ситцевого платья:

-- Ах, оморок тебя возьми! Вот еще сыночка бог послал!

-- Правда, говорят, за тебя сватаются? -- сказал Митя, не зная, что

сказать, а желая продолжить разговор. -- Говорят, двор богатый, малый

красивый, а ты отказала, отца не слушаешься...

-- Богат, да дурковат, а в голове рано смеркается, -- бойко ответила

Сонька, несколько польщенная. -- У меня, может, об другом об ком думки

идут...

Серьезная и молчаливая Глашка, не прерывая работы, покачала головой:

-- Уж и несешь ты, девка, и с Дону и с моря! -- негромко сказала она.

-- Ты тут брешешь что попало, а по селу слава пойдет...

-- Молчи, не кудахтай! -- крикнула Сонька. -- Авось я не ворона, есть

оборона!

-- А о ком же это о другом у тебя думки идут? -- спросил Митя.

-- Так и призналась! -- сказала Сонька. -- Вон в вашего деда-пастуха

влюбилась. Увижу, так до пят горячо! Я, не хуже вашего, все на старых

лошадях езжу, -- сказала она вызывающе, намекая, очевидно, на двадцатилетнюю

Парашу, которая на деревне считалась уже старой девкой. И, внезапно бросив

лопату, со смелостью, на которую она как будто имела некоторое право

вследствие своей тайной влюбленности в барчука, села на землю, вытянула и

слегка раздвинула ноги в старых грубых полсапожках и в шерстяных пегих

чулках и беспомощно уронила руки.

-- Ох, ничего не делала, а уморилась! -- крикнула она, смеясь. --

Сапоги мои худые, -- пронзительно запела она, --

Сапоги мои худые,

Носки лаковые, --

и опять закричала, смеясь:

-- Пойдемте со мной в салаш отдыхать, я на все согласная!

Смех этот заразил Митю. Широко и неловко улыбаясь, он соскочил с сука

и, подойдя к Соньке, лег и положил ей голову на колени. Сонька скинула ее --

он опять положил, опять думая стихами, которых он начитался за последние

дни:

Вижу, роза, -- счастья сила

Яркий свиток свой раскрыла

И увлажила росой --

Необъятный, непонятный,

Благовонный, благодатный

Мир любви передо мной...

-- Не трожьте меня! -- закричала Сонька уже с искренним испугом,

стараясь поднять и отбросить его голову. -- А то так закричу, все волки в

лесу завоют! У меня ничего для вас нету, горело, да потухло!

Митя закрыл глаза и молчал. Солнце, дробясь через листву, ветви и

грушевый цвет, горячими пятнами пестрило, щекотало его лицо. Сонька нежно и

зло рванула его черные жесткие волосы, -- "чисто у лошади!" -- крикнула она

и прикрыла ему картузом глаза. Под затылком он чувствовал ее ноги, -- самое

страшное в мире, женские ноги! -- касался им ее живота, слышал запах

ситцевой юбки и кофточки, и все это мешалось с цветущим садом и с Катей;

томное цоканье соловьев вдали и вблизи, немолчное сладострастно-дремотное

жужжание несметных пчел, медвяный теплый воздух и даже простое ощущение

земли под спиною мучило, томило жаждой какого-то сверхчеловеческого счастья.

И вдруг в ельнике что-то зашуршало, весело и злорадно захохотало, потом

гулко раздалось: "ку-ку! ку-ку!" -- и так жутко, так выпукло, так близко и

так явственно, что слышен был хрип и дрожание острого язычка, а желание Кати

и желание, требование, чтобы она во что бы то ни стало немедленно дала

именно это сверхчеловеческое счастье, охватило так неистово, что Митя, к

крайнему удивлению Соньки, порывисто вскочил и большими шагами зашагал

прочь.

Вместе с этим неистовым желанием, требованием счастья, под этот гулкий

голос, внезапно раздавшийся с такой страшной явственностью над самой его

головой в ельнике и как будто до дна разверзший лоно всего этого весеннего

мира, он вдруг вообразил, что письма не будет и не может быть, что в Москве

что-то случилось или вот-вот случится и что он погиб, пропал!

XV

В доме он на минуту остановился перед зеркалом в зале. "Она права, --

подумал он, -- глаза у меня если и не византийские, то, во всяком случае,

сумасшедшие. А эта худоба, грубая и костлявая нескладность, мрачная

угольность бровей, жесткая чернота волос, действительно почти лошадиных, как

сказала Сонька?"

Но сзади его послышался быстрый топот босых ног. Он смутился,

обернулся:

-- Верно, влюбились, все в зеркало смотритесь, -- с ласковой

шутливостью сказала Параша, пробегая мимо с кипящим самоваром в руках на

балкон.

-- Вас мама искали, -- прибавила она, с размаху ставя самовар на

убранный к чаю стол и, обернувшись, быстро и зорко взглянула на Митю.

"Все знают, все догадываются!" -- подумал Митя и через силу спросил:

-- А где она?

-- У себя в комнате.

Солнце, обойдя дом и уже переходя на западное небо, зеркально

заглядывало под сосны и пихты, своими хвойными ветвями осенявшие балкон.

Кусты бересклета под ними блестели тоже совсем по-летнему, стеклянно. Стол,

покрытый легкой тенью и кое-где жаркими пятнами света, сиял скатертью. Осы

вились над корзиночкой с белым хлебом, над граненой вазой с вареньем, над

чашками. И вся эта картина говорила о прекрасном деревенском лете и о том,

как можно было бы быть счастливым, беззаботным. Чтобы предупредить выход

мамы, которая, конечно, не менее других понимает его положение, и чтобы

показать, что у него вовсе нет никаких тяжких тайн на душе, Митя пошел из

зала в коридор, в который выходили двери его комнаты, маминой и двух других,

где летом жили Аня и Костя. В коридоре было сумрачно, в комнате Ольги

Петровны синевато. Вся комната была тесно и уютно загромождена наиболее

старинной мебелью, имевшейся в доме: шифоньерками, комодами, большой

постелью и божницей, перед которой, как обыкновенно, горела лампада, хотя

Ольга Петровна никогда не проявляла особой религиозности. За открытыми

окнами, на запущенном цветнике перед входом в главную аллею, лежала широкая

тень, за тенью празднично зеленел и белел в упор освещенный сад. Не глядя на

весь этот давно привычный вид, опустив глаза в очках на вязанье, Ольга

Петровна, крупная и сухощавая, черная и серьезная сорокалетняя женщина,

сидела у окна в кресле и быстро ковыряла крючком.

-- Ты спрашивала меня, мама? -- сказал Митя, входя и останавливаясь у

порога.

-- Да нет, я просто хотела тебя видеть. Я ведь теперь почти никогда,

кроме обеда, не вижу тебя, -- ответила Ольга Петровна, не прерывая работы и

как-то особенно, не в меру спокойно.

Митя вспомнил, как девятого марта Катя сказала, что она почему-то

боится его матери, вспомнил тайное очаровательное замечание, которое,

несомненно, было в ее словах... Он неловко пробормотал:

-- Но ты, может, хотела что-нибудь сказать мне?

-- Ничего, кроме того, что мне кажется, что ты что-то заскучал

последние дни, -- сказала Ольга Петровна. -- Может, проехался бы

куда-нибудь... к Мещерским, например... Полон дом невест, -- прибавила она,

улыбаясь, -- и вообще, по-моему, очень милая и радушная семья.

-- Как-нибудь на днях с удовольствием съезжу, -- с трудом ответил Митя.

-- Но пойдем чай пить

Отзывы к главе №3

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Вы можете прочитать другие главы книги:

Глава 1. Митина любовь

 

Глава 2. Митина любовь

 

Глава 3. Митина любовь Вы её сейчас читаете!

 

Глава 4. Крик

 

Глава 5. Сны Чанга

 

Глава 6. Сны Чанга

 

Глава 7. Подснежник

 

Отзывы Почитать отзывы к книге

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «Ива́н Алексе́евич Бу́нин» созданное автором по имени Издательство "ТИКСИМ", публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/classical/book1430152855 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2709

© Copyrignt: Издательство "ТИКСИМ" (classical), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'Ива́н Алексе́евич Бу́нин' от автора Издательство "ТИКСИМ" в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика