Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №21

Из книги ЧАСТИЧКА РОДИНЫ (Из истории города Старого Оскола. Вариант 1960 г.). Автор: Евгений Белых (belyhen)


ВЛАСТЬ СОВЕТОВ

1. Установление Советской власти

Болтенков Алексей Иванович из деревни Подмокрая Поляна пришел в Старо-Оскольский «Смольный» поздно вечером 14 октября 1917 года с маленькой книжечкой «Манифест шестого съезда РСДРП(б)».

– Собрание бедноты поручило мне выяснить, – сказал Болтенков, листая книжечку, не пора ли, как вот тут написано: «готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию. Копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!»?

Я к чему это веду речь?

Нельзя ли нам тряхнуть помещиков, чтобы одна зола от них осталась? Мы ведь накопили силы, так что пора строиться в боевую колонну и бить всяких помещиков и буржуев, как нашу купчиху Кобзеву…

– Мысль правильная, – поощрил вмешавшийся в беседу секретарь УКОМа РСДРП(б) Федор Ширяев. – Скоро ударим.

Разговор был прерван телефонным звонком. Ширяев взял трубку.

– Так вот, товарищи, – сообщил он выслушанное телефонное сообщение, – получена телеграмма начальника гарнизона Курской губернии генерал-майора Щеголева о запрещении под угрозой немедленного расстрела уличных демонстраций, собраний и митингов, о введении по всей губернии военного положения. Будем разве выполнять генеральский приказ?

– Не будем! – зашумели присутствующие.

– Правильно, не будем. – Федор Ширяев встал и положил ладонь на плечо Болтенкова. – Мы сейчас созовем экстренное заседание Совета, прошу Вас поприсутствовать. Сообщите на Совете мнение ваших товарищей…

… Принятое ночью постановление Старо-Оскольского «Смольного» гласило:

«Приказ генерала Щеголева не выполнять. Послать представителей в казармы гарнизона, в караульную роту и в госпиталь для разъяснения солдатам текущего момента, склонить их к невыполнению приказа о военном положении».

Командир 2-го отряда Красной гвардии Николай Лазебный горячо говорил солдатам на экстренном митинге: «Товарищи, телеграмма генерала Щеголева завершает собою цепь приготовлений контрреволюции к расправе над народом. Вот некоторые факты: В ямской слободе Курска монархические офицеры напали на собрание рабочих в «Татьяновском бараке». Имеются раненые и арестованные. Старооскольская городская дума формирует контрреволюционный отряд «защиты демократии от надвигающейся анархии» (Это они так называют революцию!) Кулачество села Бродок помогло эсеровскому начальнику милиции Трубавину арестовать большевика Межуева, и он теперь заключен в тюрьму за призыв захватить землю помещика Солнцева. По всем городам губернии создаются офицерско-юнкерские отряды. Буржуазный Курский губернский «Народный Совет» переименован в «Комитет общественной безопасности».

Все это означает, что над революцией нависла новая опасность, хуже корниловской. Мы не имеем права оказаться безоружными перед этой опасностью, не должны поддерживать генерала Щеголева и объявленное им военное положение.

Предлагаю одобрить решение Старо-Оскольского «Смольного» и встать под его руководством на защиту революции и народа…»

Солдаты гарнизона проголосовали против генерала Щеголева, высказались за поддержку «Смольного».

По селам и деревням уезда прокатилась новая волна революционных выступлений крестьян, рабочие массами вливались в отряды Красной гвардии.

В деревне Подмокрая Поляна (входит сейчас в Сорокино) оформился сельский совет под председательством Болтенкова Алексея Ивановича.

Взяв с собою более 50 крестьян, Болтенков вооружил их и привел в усадьбу помещика Беляева.

«Мы объявляем вашу землю и имущество конфискованными, – сказал Болтенков помещику. – Сейчас оформим…»

Помещик возразил: «Я еще раньше разъяснил крестьянам, что такие вопросы может решать земство и Учредительное собрание. Давайте от них бумагу…»

«Какая может быть бумага, если мы пришли лично, если народ пришел… – сказал Болтенков. Крестьяне поддержали его шумом и криками, так что он еще более осмелел, ухватил Беляева за борты пальто. – Выполняйте наше требование или мы Вас отдадим народному обсуждению!»

Так как Беляев начал кричать и звать кого-то на помощь, его арестовали.

Местный активист Василий Антонович Болтенков заставил Беляева разуться и повел его босиком к речке, целясь ружьем в спину.

Беляев уробел при мысли, что его сейчас расстреляют, заявил: «Я согласен на Ваши требования, только жизнь мне и моей семье оставьте…»

Так же поступили крестьяне с купчихой Кобзевой. Было захвачено около 3000 десятин помещичьей и купеческой земли.

В слободе Обуховке, расположенной на берегу реки Котел в 17 верстах от Старого Оскола среди могучих лесов, лугов и оврагов, к этому времени накал борьбы крестьян на землю был высоким.

Объяснялось это исключительным малоземельем бывших барских крепостных обуховцев и наличия в районе Обуховки огромных распашных и лесных владений графа Орлова-Давыдова, потомка фаворита Екатерины II (он здесь имел до 800 десятин пахоты и 1500 десятин леса) и попа Сергея (у этого было 250 десятин земли).

На крестьянскую душу приходилось не более одной десятой десятины, считая усадьбу, выгоны и овраги, все неудобие, так что приходилось бедноте работать на помещика и на попа, на владельцев кожевенных заводов Ляховых, Скрипкиных, Макаричевых, Киселевых и других, на владельцев кузниц (Их насчитывалось до 75. Выполняли разные кузнечные работы – ковка лошадей, оковывание повозок и колес, поделка веретен по заказам незнамовских кустарей-пряшников), собирать тряпье, чтобы прокормиться.

Разъяренные продолжением войны, безземельем, а также наглым приказом генерала Щеголева о запрещении собраний, обуховцы собрались на сходку и долго спорили. Что делать дальше?

Решили послать в разведку на графский кордон группу парней под руководством братьев Коноваловых. Им поручили также связаться с графскими батраками на хуторе Петровском, чтобы договориться о совместном с обуховцами действии по разгону графской охраны и захвату имения.

Ночью более 200 обуховцев и батраков с хутора Петровского под руководством батрака Иголкина Тимофея овладели кордоном, обратив управляющего со стражей в бегство. Были захвачены леса, земли, хлебные запасы.

Губернский комиссар Рождественский завел было дело «Об аграрных беспорядках в обуховке», но сил у него не хватило наказать крестьян.

К этому времени в руки Старо-Оскольского Совета попали документы о провокаторской деятельности Юрканова, Храмовича и Грудинина, выдавших в свое время полиции большевиков Бессонова, Лазебного, Безбородова, замученных потом на каторге. Решено было арестовать провокаторов. Но они, спасаясь от красногвардейцев и попав в безвыходное положение, покончили с собою.

Генерал Щеголев, озлобленный провалом его приказа, пытался взять реванш тем, что прекратил всякий доступ газет в надежде держать население в полном неведении о событиях в столице. Газеты большевистского направления сжигались уже на границах Курской губернии специальными заградительными отрядами Щеголева. Газеты же правительственного блока искажали истину до полной неузнаваемости.

Но если население все же могло видеть кое-какие газеты, то совсем ничего не давали читать политическим заключенным. А ведь Старо-Оскольская тюрьма была переполнена ими.

Как только генерал Щеголев объявил военное положение, эсер Трубавин, толстенький, лысеющий человек, с широким лягушечьим ртом, запретил давать газеты политическим заключенным Старо-Оскольской тюрьмы. Пытались жаловаться, но в руках Трубавина к этой поре оказалась власть и над тюрьмою, и над уездной милицией Временного правительства: там и сям был он начальником-совместителем.

– Сам буду вести с вами просветительную работу, – объявил он. – Я предлагаю вам благородный выход из положения. Идите добровольцем на фронт. Россия зовет вас на революционную войну до победного конца. А тебе, Межуев, и тебе, Каблуков, особенно следует подумать о своей жизни. Вот из Лукерьевки и Бродка мужики приговоры прислали. Пишут, что Каблуков Иван в Лукерьевке самого Белоусова из ЦК партии социал-революционеров обесчестил и ударил при нем бутылочной гранатой на избирательном участке Учредительного собрания дочку почтенного гражданина Бухтеева, Евдокию…

– А чего же она царя Николая требовала избрать в Учредительное? – не вытерпел Иван, – вот за это и двинул ее и адвоката Белоусова…

– Молчать, когда я разговариваю! – затопал ногами Трубавин. – Разболтались, как у тещи в гостях. Тоже вот бродсковские мужики про Андрея Межуева пишут и требуют сослать его в Сибирь, либо на остров Сахалин вместе с семьей, чтобы ужас не наводил словами и гранатами.

– Долго ты, черт тебя возьми, будешь каркать?! – неожиданно соскользнув с нар и встал Андрей Межуев перед Трубавиным во весь свой саженный рост. – Знаешь бабаевскую породу, в грудь кулаком – в спину ребро вылетит.

Трубавин, держась за кобуру револьвера, козлом отскочил к двери. Не забыл еще, как две недели назад разоружил его в Бродке вот этот самый великан бабаевской породы. Пришлось потом целый взвод конной милиции выслать для ареста.

– Но-но, наряд вызову! – сказал он негромко, следя за Межуевым встревоженными желтоватыми глазами. – За нападение на посту, знаете?...

– Только вам все можно, да? – осмелев, бросился Иван Каблуков к Трубавину. Маленький, в потертой солдатской гимнастерке, с колючей щетиной на исхудалых щеках, он выглядел несколько комично рядом с огромной фигурой Межуева, – Вот, слухи есть, что вы раненого Василия, нашего земляка, цепью приковали к госпитальной койке, а нас вот просвещать пришли…

– Неправда! – пятясь задом в коридор, возразил Трубавин. – Василий выздоравливает, просится добровольно на фронт.

– Василий… и на фронт? Чего же ты брешешь? – Иван метнулся к стоявшему в углу окомелку, но Трубавин, чуть не сбив с ног рыжебородого надзирателя пулей вылетел в коридор.

Трубавин вернулся вечером в сопровождении охраны и впустил в камеру человек тридцать уголовников.

– Занимайте свободные места, нечего тут с ними церемониться! – прикрикнул он на уголовников, растерявшихся перед Межуевым, который расставил руки перед нарами и сказал коротко: «Убью, кто сунется!»

– А этого ты не знаешь? – злорадным тоном, усмехаясь толстыми лягушачьими губами, сказал Трубавин. Он выхватил из планшета кадетскую газету «Русское слово» № 230 за 19 октября 1917 года и с особым удовольствием зачитал вслух воззвание генерального квартирмейстера подполковника Троицкого ко всем гражданам России – вылавливать большевиков за крупное вознаграждение. – Новенькое известие. Только пикните, я на ваших головах могу сто тысяч заработать…

В эту ночь политические не спалим до рассвета, боясь нападения уголовников. Но те не проявляли никакой активности.

– Ладно, отдыхайте, а мы с Иваном посидим, – сказал Межуев, и они оба подошли к окну. Но все-таки сами задремали сидя.

… Иван Каблуков открыл глаза первым, разбуженный музыкой и гулом народа на тюремном дворе.

– Андрей Емельяныч, творится что-то! – растолкал он товарища. – Слышишь, не монархисты ли тюрьму окружили?

Межуев протер кулаком глаза:

– Не похоже на монархистов, музыка иная. Пособи-ка в окно заглянуть.

Опираясь на плечо Ивана и вцепившись в торчавшую в стене скобу, Межуев подтянулся к незаделанному кирпичами верхнему краю окна, глянул на улицу сквозь запыленное стекло и густую решетку. От собора до самой тюрьмы кипело людское море с огненно полыхающими над ним в лучах восходящего солнца красными флагами.

– Революция, брат, революция! Ей-богу, революция! Вижу, командует Красной гвардией Николай Лазебный, Трубавина не видать. Ура-а! Наша взяла. Свершение, свершение! – Межуев грохнулся на пол, сбив с ног Ивана, потом подбежал к двери камеры, стал колотить ее пудовыми кулаками.

Проснулись все обитатели камеры, столпились вокруг Межуева. Кричали, весело ругались. В это время послышался топот бегущих по коридору людей. Чем-то тяжелым кто-то громыхал по замку.

– Политические, выходи! – распорядился молодой красногвардеец, держа винтовку за дуло и сверкая в сумерках камеры алой лентой, перехватившей околыш черной фуражки. – Воришки там разные, убивци, мощенники, подождать выходить. С вами потом пролетарская революция разберется. А-а-а, Межуев! Здравствуй, товарищ! Поздравляю с победой и свободой. Да, новость: твой крестник, начальник милиции Трубавин, сдался нам без бою со всеми своим милицейским войском. В «Смольном» сейчас в доме купца Дягилева, на службу к революции просится…

– Тогда я побегу! – воскликнул Межуев. – Нельзя такого прохвоста брать на службу революции.

Иван разыскал свою шинель, встряхнул, поспешно бросился вслед за Межуевым.

– Я тоже политический, – пояснил он красногвардейцу. – Бил разную сволочь: монархистов, эсеров, за то и попал.

Кто-то из толпы обнял Ивана, кто-то поцеловал его в губы и чуть не задушил в объятиях. Другие пожимали ему руку, поздравляли с победой социалистической революции. Перед его возбужденным взором мелькали незнакомые молодые и пожилые лица, кепи, фуражки, рабочие пиджаки и солдатские гимнастерки, смеющиеся женщины.

Потом тюрьма как будто изрыгнула с невиданной силой, и людской поток, наподобие морского отлива. Покатился назад. На вспененном гребне понес Каблукова по сумрачному сводчатому коридору к светившемуся вдалеке открытому золотисто-голубому от солнца проему двери.

На демонстрации Иван узнал, что Старо-Оскольский «Смольный» немедленно занял отрядами Красной гвардии почту и телеграф, банк и казначейство, обе типографии – Попова и Подобеда, вокзал, мосты через Оскол и Осколец, выставил наряд у здания земства и городской думы.

Рабочие типографии немедленно выполнили распоряжение «Смольного», набрали и отпечатали тексты сообщения о первых декретах Советской власти.

Демонстрация шумела, билась людскими волнами в стены домов, как полноводная река. Такого ликования никто не помнил за прошлую жизнь.

… В полдень, одолев очарование демонстрацией, Иван пробился в госпиталь.

– А я уже думал, что ты меня забыл, – здороваясь с Иваном, сказал Василий. Он сидел у столика над эмалированной зеленой миской с ароматными щами. – Обедать будешь?

– Буду. Со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки. А тебя я не забыл. Ты вот мне расскажи самую середину всей нашей революции. На демонстрации я ошалел от музыки и песен, не сумею мужикам передать главное…

Из рассказа друга, с которым вместе участвовал в девятьсот пятом году в армавирской забастовке, Иван узнал подробности о свержении временного правительства, о бегстве Керенского, Втором съезде Советов и его Декретах о мире, земле, власти.

– Ну, теперь я домой двинусь, – заспешил Иван. – Это ничего, что ночью идти придется, в сердце и в голове зато ясный день…

В село Монаково первым принес из города весть об Октябрьской революции большевик Монаков Андриан Алексеевич (он расстрелян немцами в период Великой Отечественной войны за отказ служить им и за борьбу против немецких оккупантов).

На сходе он рассказал, что помещичья собственность на землю отменяется без выкупа, а вся земля и угодья передаются в безвозмездное пользование крестьянам на уравнительных началах…

– Имею вопрос для разъяснения! – прервав Монакова, густым басом прогудел местный кулак Федор Морозов. – Зачем это новая власть думает оставить землю не обсемененной?

– Как вас понять?

– А так! – подступив к самому табурету и целясь опрокинуть его вместе со стоявшим на табурете оратором, возразил Морозов. – Вы дадите всем землю поровну, а у многих никакой справы нету, лошади там или сохи, тоже и семян… Такой человек не посеет… Вот она штука в чем, гражданы: большевики своим уравнительным землепользованием организуют голод в России… Надо с ними вот так!

Андриан Монаков резко повернулся к Морозову в тот самый момент, когда уже нога последнего была занесена для удара по табурету.

– Отступись, Федор Федорович! Ты помнишь меня с мальчишеских лет, гнезда грачиные в твоем лесу разорял, чтобы грачиным мясом питаться и не умереть от голода. Тогда большевики не были у власти, а голод вы организовали, помещики и кулаки. А теперь мы не будем голодать. И землю обработаем. Отберем у вас инвентарь, лошадей, семена…

– Вот это праведно! – зашумели на сходе. – И пусть Федор Федорович убирается отсюда…

Домой Морозов шел не по дороге, а огородами. Вслед за ним ушли со схода и другие монаковские кулаки, в лицо которым ударил соленый ветер социалистической революции.

Начались столкновения между беднотой и кулаками по вопросам землепользования и в других селах и деревнях Старооскольского края. Кулаки усиленно агитировали, что «на местах люди введены в заблуждение относительно уравнительного землепользования, что в центре на это смотрят по-иному».

Вскоре уездный крестьянский съезд послал Верхнее-Атаманского крестьянина Петра Никитовича Монакова лично к Ленину и Свердлову за разъяснением аграрного закона. А когда ходок возвратился и рассказал, что старооскольские большевики правильно понимают и применяют закон о земле, кулаки приступили к организации голода и восстания.

По рассказам монаковских жителей, кулак Федор Морозов спрятал в землю сотни пудов пшеницы, ржи и пшена. Сорокадесятинник Монаков Петр Михайлович зарыл в землю шестьсот пудов зерна, а Монаков Егор Афанасьевич даже поразвинтил плуги и часть деталей зарыл в землю, часть утопил в реке, чтобы инвентарь не достался беднякам и середнякам.

Во главе кулацкой контрреволюции в Старооскольском крае встал член ЦК эсеров Константин Павлович Белорусов. Разъезжая по деревням, проводил тайные кулацкие собрания, обадривал:

– Против большевиков, – говорил он, – подымается вся Россия: Каледин взял власть на Дону и продвигается к границам Старооскольского уезда. Англия поможет нам, Черчилль и Керзон заинтересованы в нашей победе над большевиками. Нужны деньги, надо их собрать…

Начиналась смертельная борьба между новой властью и старыми реакционными силами, хотевшими встать из праха, в который они были повергнуты Октябрем.

Телеграммы сообщали из столицы о закрытии протопоповской «Русской воли», реакционных «Биржевых ведомостей» и бурцевского «Общего дела», упраздненных Петроградским Военно-Революционным комитетом еще в первые дни октябрьского вооруженного восстания. С радостью народ воспринял известие, что газета «Правда» печаталась в типографии закрытого «Нового времени» и огромными тиражами расходилась по всем уголкам страны. «Солдатская правда» и «Деревенская беднота», печатаемые в типографиях закрытых революциях кадетских газет «Речь» и «День», читались массами нарасхват.

Большевистские газеты несли людям правду жизни, помогали осмыслить происходившие в стране события и стать в число активных участников этих событий. Углублялась революция в стране.

Но в незакрытых еще буржуазных газетах шла травля Советской власти. В этом активное участие принимали меньшевики и эсеры. Абрамович истерически кричал, что Ленин проливает море братской крови, вводит в городах осадное положение и что демократия ни в коем случае не признает власти Советов.

Еще более вопил Мартов о большевистском терроре и об арестах железнодорожных комитетов, хотя этих комитетчиков «Викжеля» арестовывали сами рядовые рабочие за участие в контрреволюции.

«Левые эсеры» хвастались своим блоком с ренегатами Каменевым и Зиновьевым, а эсер Малышкин, торжествуя по поводу предательского выхода Рыкова, Ногина, Каменева, Зиновьева и других из состава Советского правительства, надрывал горло, что Ленин будто бы оказался «в победоносном одиночестве». Английский посол Бьюкенен писал в своих мемуарах, что «Уход столь многих лидеров из Советского правительства открывает возможность на соглашение и организацию правительства без Ленина» (См. стр. 288 мемуаров Дж. Бьюкенена, Москва, 1925 г., издание 2-е).

Все враги Советской власти объединились против неё и пытались не признавать её, загубить всяческими мерами борьбы. Даже начисто отмененные революцией дряхлые сенаторы опубликовали в «Русском слове» за 10 ноября 1917 года свое постановление «О непризнании ими Советской власти». В статье «Дезертирский мир» газета «Русское слово» всячески порочила большевиков и их борьбу за мир, призывала не голосовать за большевистский список № 5 при выборах в Учредительное собрание.

И вот над волнами всей этой мути и судорожного хватания буржуазии за вырванную из ее рук власть, могучим набатом прогремел и достиг Старого Оскола голос великого Ленина: «Только большевистское правительство может быть теперь, после Второго Всероссийского Съезда Советов... Ни на минуту, ни на один волос не поколебало единства масс, идущих за партией, предательство нескольких дезертиров, вроде Каменева и Зиновьева... Задача теперь в том, чтобы практикой передового класса-пролетариата доказать жизненность рабочего и крестьянского правительства» (В.И. Ленин, соч., т. XXII, изд. 3, стр. 59).

В городе и уезде создавалось большое напряжение в связи с действиями Каледина на Дону, а также в связи с оживившейся деятельностью контрреволюции (возник в городе подпольный «Союз фронтовых офицеров», вступивших в тесную связь с черносотенным «Союзом русского народа» и с правыми эсерами, активизировалось кулачество и контрреволюционное духовенство, нашедшее себе прибежище в Михайловской церкви с ее священником Мазаловым).

В этих условиях, особенно после попытки земства и кулацко-эсеровских элементов силою оружия разгромить только что созданные в Знаменской волости органы Советской власти, пришлось создать Уездный Ревком и объединить в один крупный красногвардейский отряд два Старооскольских и один Знаменский.

Командование объединенным отрядом было поручено Н. А. Лазебному. При отряде создали оружейный склад и оружейную мастерскую, начальником которой назначили И. Ф. Мирошникова.

Кроме этих мер, организовали Революционный Совет, создали отряд конной милиции.

Все эти меры, как показали дальнейшие события, оправдали себя.

13 декабря 1917 года были опубликованы тезисы Ленина об Учредительном собрании, от которого требовалось признать Советскую власть и ее основные декреты о мире, о земле, о рабочем контроле.

Старо-Оскольская городская дума и земство развернули агитацию против тезисов, вскоре совершили контрреволюционное нападение на здание Совета.

Красная гвардия подавила мятеж, после чего Совет рабочих и солдатских депутатов окончательно распустил Городскую Думу и Земство, обложил буржуазию контрибуцией.

О размерах контрибуции можно судить по некоторым публикациям в газете Старооскольского Совета «Меч свободы». Правда, эти данные относятся к вторичной контрибуции, размер которой, как подтверждают старожилы, был значительно меньше первоначальной. В номере газеты «Меч свободы» за 4 февраля 1918 года публиковалось, что купцы и промышленники внесли в кассу Совета следующую контрибуцию: Лихушин – 11030 рублей, Дьяков – 5000 рублей, Грачев – 1000 рублей, Гусарев – 5000 рублей, Лавриновы – 10.000 рублей, Гранкин – 10.000 рублей, Малахов – 20.000 рублей, Сенин – 10.000 рублей, Золотарев – 10.000 рублей, Коржов – 10.000 рублей, Мешков – 10.000 рублей.

По данным купеческого сына Н. Мешкова, работавшего до Отечественной войны директором краеведческого музея, по Старому Осколу контрибуция собиралась трижды, в публикацию попала вторая контрибуция, самая меньшая по сумме.

Кроме указанных в публикации 102 тысячи рублей контрибуции, с купцов, промышленников и зажиточных слоев города взыскано за три раза 2.279.030 рублей.

Судить об этой сумме можно по следующему сравнению: лошадь по тому денежному курсу стоила не более 200 рублей, пуд ржи – 2 рубля. Значит, за счет взятой со старооскольской буржуазии контрибуции можно было купить табун лошадей в количестве одиннадцати с лишним тысячи голов или более одного миллиона ста тысяч пудов ржи.

Можно было на сумму контрибуции содержать целый год отряд красногвардейцев в количестве 949 человек (по приказу Крыленко, красногвардейцам выплачивали по 200 рублей в месяц).

А фронт гражданской войны уже начинал полыхать южнее Старого Оскола, на Украине и в Области войска Донского.

Старооскольская буржуазия угадывала гул орудий, радовалась, смелела. И когда в Старый Оскол пришел декрет ВЦИК от 27 декабря 1917 года о национализации частных банков, кадет Щипилов, собрал у банка толпу вкладчиков.

– Нас никакими декретами не уничтожить! – кричал он. – Мы есть соль земли Русской. Мы не позволим трогать Русско-Азиатский банк, поскольку в нем наши деньги, а банк состоит во вкладчиках Лионского банка и потому экстерриториален, как французский подданный.

Разогнав буржуазию, отряд Совета 30 декабря 1917 года национализировал отделение банка.

3 января 1918 года в обширном зале бывшего духовного училища открылся Старооскольский уездный съезд Советов.

Съезд длился пять дней при бурных дебатах и острейшей борьбе партийных организаций.

Когда зачитали телеграмму солдат Фатежского уезда с просьбой поддержать их в борьбе за мир, эсер Белорусов закричал:

– Надо ответить, что они – предатели Отечества!

– Да, да, предатели и немецкие шпионы! – подхватил Тепло-колодезянский эсер Воронин. Высокий плечистый, черноволосый, он встал и продолжал греметь: - Долой болтовню фатежских солдат, да здравствует война до победного конца! Долой предложенный Лениным дезертирский мир с Германией!

– Долой эсеров! – могуче кричали делегаты-большевики, а также сочувствующие большевикам это большинство съезда.

Наконец, был принят текст ответа фатежским солдатам. В нем говорилось о поддержке борьбы за мир, содержался призыв к беспощадной борьбе с буржуазией.

Забушевала целая буря при обсуждении пункта повестки дня «об организации власти и контроля, о земельном и промышленном вопросе».

Ястребовская и Знаменская делегации настояли на принятии их наказа Уездному съезду Советов и будущему исполкому.

В принятом съездом наказе говорилось:

«Одобряем Уездный съезд Советов упразднить все старые власти, не отчитывающиеся перед народом…

Деревенские школы сравнять с городскими училищами, а эти – с гимназиями по социалистической программе.

Всю милицию заменить Красной гвардией из представителей по четыре-пять человек от волости, кроме конной милиции: эту оставить для быстроты действия, но не упускать из-под власти Советов для своевольства. И принимать в Красную гвардию лишь по рекомендательному приговору обществ.

Вынести постановление о прекращении пьянства и о денежной игры в карты, которые мешают проводить в жизнь революционные резолюции.

Немедленно начать проводить земельную реформу в духе передачи земли трудящимся на началах уравнительного землепользования, чтобы все завершить к весеннему посеву.

Учесть и оценить помещичьи имения и скот, также церковные, купленные земли и крестьянские, не обрабатываемые личным трудом.

Лошадей у помещиков поотобрать и по дешевой цене продать беднякам и разоренным солдатам, а не кому попало, потому что лошадей мало, бедняков много.

Произвести перепись всего хлеба в уезде: одно общество переписывает у другого, чтобы без обмана и для точности.

Лишний хлеб ссыпать в общественные магазины для распоряжения революционными советами, чтобы людей прокормить и всю землю обсеменить.

Весь торговый аппарат передать кооперативам, а граждане должны быть членами кооператива, иметь книжку для забора товаров и с указанием членов семьи.

Одобрить и поддержать Курскую контору Московского областного продовольственного комитета в организации ею в Курске складов товаров для крестьянского потребления. За товары платить подвозом хлеба, дабы двадцать пять миллионов жителей 20 губерний в центре и вокруг не умерли с голоду и обсеменили поля.

Культурные помещичьи имения взять под организацию государственных хозяйств и устройства проката скотом, инвентарем и прочим.

Озимую рожь распределить так: вдовам, солдатам и всяким нетрудоспособным дать бесплатно и наравне со всеми. Лицам цехового труда – за установленную обществом цену.

Деньги уплатить лишь тем, кто своим трудом обрабатывал лишнюю землю, а не работающим не платить за отчуждение озими. Деньги включить в средства общества на нужды.

Кредитные товарищества сделать достоянием народа. Лиц, замеченных в злоупотреблениях, предать революционному суду…»

Почти каждого оратора кто-либо перебивал криками с места. Но когда выступил Георгий Щенин от большевиков, его все фракции выслушали с глубоким вниманием.

Он поразил людей своим чарующим голосом, в котором плескалось целое море человеческой жажды счастья для всех людей. Поразил красивым открытым лицом с добрыми всепроникающими темными глазами, вьющимися каштановыми волосами и смуглым выпуклым лбом мудреца. Даже не верилось, что перед залом стоял у трибуны простой подмастерье портного, знавший до революции хозяйские колотушки.

Щенин даже не произносил речь, а как бы размышлял вслух, спорил сам с собою. И каждому делегату захотелось слушать этот спор, в котором бились мысли всех оттенков и страстей, отражая ураган мыслей и страстей, кипевших в уме и сердцах делегатов и гостей в зале.

Разъяснив вопрос об учредительном собрании, о требовании к нему в тезисах Ленина, Щенин добавил:

– Учредительное собрание не есть форма власти, но оно может утвердить уже избранную народом форму Советской власти. И тогда будет честь и слава ему. Собрание может противопоставить себя действительному желанию народа. Но тогда оно бесславно погибнет. Виноваты в этом будут не большевики, а те, кто не желает понять биение сердца народа сегодня…

Я призываю все демократические партии встать на путь дружного строительства новой жизни. Тогда и острообиженные классы – помещики и буржуа – будут вынуждены присмиреть, найти себе место в труде, а не в разжигании гражданской войны.

Поймите, что большевики зовут всех к дружной работе не по своей слабости, а по силе и убеждению в своей правоте. Над этим нужно подумать всем и всем…

Продолжение следует

Отзывы к главе №21

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «ЧАСТИЧКА РОДИНЫ (Из истории города Старого Оскола. Вариант 1960 г.)» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1371217220 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2671

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'ЧАСТИЧКА РОДИНЫ (Из истории города Старого Оскола. Вариант 1960 г.)' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика