Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №9

Из книги МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.). Автор: Евгений Белых (belyhen)


Тетрадь 11-я (18 апреля – 6 июля 1944 г.)

18 апреля 1944 года. В течение ночи совершили 45-километровый марш по маршруту: Келераш, Хлипичений, Бедений. По горам и лесам катился грохот фронта, слева от нас сияли огни немецких осветительных ракет, сверкали золотые брызги трассирующих пуль. И было это сказочно красиво, будто черный бархат неба горел узорами золотых украшений.

В огромных, разбросанных по горам и буеракам румынских селах стояла тишина. Долго приходилось стучать в тяжелые двери, чтобы вызвать жителей и спросить у них о дороге. Иные показывали дорогу охотно, другие притворялись глухими, неразумными, не понимали даже румынский язык. Этих мы садили с собой на машины, после чего они становились очень сообразительными, точно показывали дорогу, просили не завозить их дальше соседней деревни. Обещав это, мы отпускали проводников и брали других. Женщины, как правило, жаловались, что нет у них барабатов (мужей), что Антонеску угнал из на разбой (на войну), что у них нет пыни (хлеба) и приходится есть одну попушой, кукур (кукурузу).

На рассвете вступили в город Хырлеу (Херлау). На стене избитой снарядами церквушки трепыхался на ветру большой плакат. Я прочитал на нем надпись: «Военнослужащим Красной Армии категорически воспрещается посещать публичные дома». Подобный приказ я встретил в Румынии вторично. Вот она заграница! Замогильный отзвук. Здесь есть еще публичные дома, и первый советский генерал должен вывешивать приказы, запрещающие посещение этих публичных домов… Но немцы всемерно поощряли эти «Вермахьтборделли»…

В городке неимоверно узкие улицы. Они похожи на грязные коридоры каких-нибудь захолустных трущоб, в которых проживали нищие китайцы. Кроме того, эти улички перепружены баррикадами, точно плотинами. Баррикады из камня, баррикады из деревьев, перевязанных железными тросами, баррикады из мешков с песком. Ничто не удержало русских. Прошли. Валяются разбитые немецкие орудия, сожженные бронетранспортеры, развороченные снарядами танки.

Мы долго пробирались по извилистым уличкам, попадали в тупики, проезжали через разрушенные дворы и снова оказывались в кривых уличках, заваленных щебнем и пылью. Большое количество магазинов с разбитыми витринами и красивыми вывесками «Калоши», «Боты», «Баранки», «Шляпы».

У одного из домов меня остановили наши разведчики, пригласили зайти в дом посмотреть книги. В доме была целая библиотека, оставленная бежавшим на юг хозяином-интеллигентом. Среди книг я заметил роман Льва Николаевича Толстого «Война и мир» на французском языке. На румынский язык не удосужились перевести эту книгу румынские писатели и издатели. Рядом с бессмертным произведением Толстого на золоченой полочке книжного шкафа торчали антиеврейские брошюры немецкого бандита Штрейхера и маячила коричневая книжечка-пасквиль Поля Морана «Я жгу Москву». Ничего румынского на полках, говоря строго, не оказалось: хозяин библиотеки, вероятно, настолько оторван от народа, что и сам перестал быть румыном. Написав на шкафу мелом русское слово «Хлам», я приказал разведчикам взять из шкафа роман Толстого «Война и мир», а остальное закрыть на замок и оставить…

Выходя из дома, я встретил красивую молодую румынку. Она только что вошла во двор через Калитку, ведшую в сад, и грациозно поклонилась мне, приятным голоском промолвила:

– Буна диминяци!

– Доброе утро, – ответил я, задержав на секунду свой взор на красивом лице румынки. Она перехватила мой взор, улыбнулась и протянула ко мне нежные руки с длинными пальцами, на которых сверкали кольца, чарующе пригласила:

– Винин куа (идите сюда). Деп серутари (дайте поцелую)…

Мне было известно, что румынки – народ южный, страстный, но столь обнаженная прямота, если не сказать бесстыдство, проявленная красавицей, обескуражила бы кого угодно из советских людей. В моей памяти возник трепыхающийся плакат на стене церковки при въезде в город… «Она из публичного дома, – подумал я, – а может…?» Я покричал разведчикам. Они вышли из дома и отвели красавицу к уполномоченному «Смерш».

… Вечером по дорогам горбатой Румынии добрались до сада (села) Секлерии. До Серета осталось километров 25. Румыны относятся к нам не как к завоевателям, а скорее как к союзникам. Многие старики-румыны охотно говорили с нами на русском языке, которому они научились еще до Октябрьской революции от русских солдат, а многие румыны сами жили в России. Все они ругали Антонеску, ругали Гитлера, высказывали желание, чтобы румынские солдаты сделали «Предай» (подняли руки в гору, сдались в плен) и кончили разбой (войну). Может быть, рано еще становиться на путь такого суждения, но мне показалось, что немецкая пропаганда не растлила душу румынского трудового народа, и он остался дружественно настроенным к русским, хотя и румынские фашистские заправилы с большим усердием старались разжечь среди румын антирусские страсти. Да и нет оснований у румынского народа ненавидеть русских, братьев по труду и великих гуманистов по делу: мы пришли в Румынию, но не обидели румын, а помогли им жить свободнее, изгнали с солидной румынской территории международных разбойников-немцев, грабивших Румынию, как свою колонию. Румыны, рабочие и крестьяне, сами знают, что не русские им враги, а немцы и свои фашисты и богатеи. Этим можно и объяснить, что много румынских царан обращаются к нам с вопросом: «Можно ли взять землю у бояр и пахать?»

Мы отвечаем, что это не наше дело, а внутреннее дело самих румын. Но в нашем голосе румынские крестьяне улавливают ту ободряюще-теплую нотку, которая волнует их, зовет к делу. Они кланяются, поднимая над головой фетровые поношенные шляпы, произносят «Мульсимеск» (спасибо), снова кланяются, смотрят на нас радостно искрящимися глазами, и, уходя, говорят: - Ларивидери (до свидания)!

Говорят это они тепло, как старым знакомым, с которыми еще не раз встретятся, и встреча эта для них желанна. Да и в самом деле. Неужели румынский крестьянин, босой и голодный, одетый в узкие холстинные штаны и длинную холстинную рубаху, знающий на своем столе только пресную мамалыгу, захочет враждовать против русских рабочих и крестьян? Нет. Он скорее обратит свой гнев против боярских дворцов, расписанных великолепными красками, украшенных изображениями райских птиц. Он поинтересуется, за чей счет бояре устроили уборные в стиле Людовика XIV, за какие денежки приведена керамика де ля Робия в боярские конюшни в ту пору, когда румынских крестьян вынудили жить в курных избах и платить налог за дым из печной трубы?

О немцах я говорил в своих записках как о нации зверей. О румынах не могу этого сказать, хотя и на них зол за беды, принесенные румынскими солдатами на русскую землю. Но румын мы простим, пробудим их к жизни, поможем стать людьми, а немцев накажем и накажем сурово. Румын надо просветить, а у немцев надо вырвать фашистскую душу. Это разные программы. При осуществлении их нам придется еще поспорить с демократической Европой, поспорить крепко…

… 19 апреля 1944 года. Воспользовавшись отрывом наших передовых частей от баз снабжения боеприпасами, а также некоторым отставанием танков и артиллерии, немцы и румыны перешли здесь в контрнаступление превосходящими силами и потеснили нас километров на 10-15. Немедленно были приняты меры. К фронту поспешили танки, артсамоходки, с хода вступили в бой наши пехотные полки. Всю ночь шли бои. К утру 20 апреля положение стабилизировалось, но Тыргу Фрумоз остался в руках румын… По всей вероятности, на этой линии фронт продержится долго. Во-первых, наши авангарды достигли рубежа линии Кароля II, построенной чуть лине два с лишним десятка лет назад. Во-вторых, у нас явно недостаточно наличных сил для прорыва этой лини сейчас. Вот почему можно предположить, что операции под Яссами и Тыргу Фрумозом должны пережить значительную паузу… Да и политически, наверное, нужно будет кое-что сделать. Румынии монолитной не существовало и не может существовать… Так неужели мы должны надеяться только на одни свои пушки? Нет. Наше Правительство не откажется от союза с теми румынскими силами, которые способны будут выступить против Германии изнутри. В какие формы это выльется, покажет будущее. Но одно несомненно: в Румынии готовится что-то грандиозное. Один из румынских священников, беседуя со мною, обронил фразу: «Если у короля дрогнут руки, мы наложим на него проклятие и возьмемся за румынскую судьбу сами». Речь шла именно о путях вывода Румынии из войны…

… День 20 апреля был теплым. Над нами висело безоблачное голубое небо, носились стаи птиц. Гул орудий утих, и румыны вылезли из погребов и ям, из-под заскорузлой руки начали посматривать на солнце, начали вздыхать о труде. Ко мне в штаб пришли два румына с плачущим говором, как у всех румын. Они пришли с одним и тем же щекотливым вопросом: можно ли ехать пахать?

На этот раз они предусмотрительно не называли боярскую землю, хотя именно о ней думали. И я, притворившись, что понял их просьбу, разрешил пахать свою землю, сказал: «Пашите, в добрый час!»

Румыны обрадовано поклонились. Они поклонились не один раз, а добрый десяток, уходя из хаты задом, медленно пятясь и подымая над головой свои островерхие смушковые шапки, похожие по форме на папскую тиару.

Через полчаса я увидел этих румын снова. Они проехали на волах к боярскому особняку, обрамленному виноградниками и лесами. На арбе со скрипучими немазаными колесами лежал плуг с огромным лемехом, а в передке, хлопая волов длинными лобызинами, тряслись сами румыны с худыми загорелыми шеями и косматыми волосами, торчащими из-под черных смушковых шапок.

В полдень протарахтел в воздухе «Капрони». Над селом закружились листовки. Они были обращены к румынам. Фашистские пропагандисты уверяли румын в большевистских зверствах, призывали крестьян сжигать имущество и уходить в леса и в Карпаты. Румыны читали бумажки, качали головами, смеялись, просили у наших солдат табачку и тут же завертывали из листовок огромные цигарки, жадно курили. Покурить русскую махорку, да еще бесплатно, румыны очень любили. Так вместе с табачным дымом и улетала в воздух пропаганда Геббельса, не приставая к румынским царанам.

Мой ординарец привел в штаб пожилого румына, только что прибежавшего из города Ботошани верхом на немецкой лошади. Румын выглядел интеллигентно: побрит, в сюртуке, в накрахмаленных манжетах с золочеными запонками, в высоком оскар-уиальдовском воротничке, в твердом котелке. Румын дрожал от испуга. При допросе выяснилось, что он работал в одной из боташанских гостиниц чем-то вроде лакея или швейцара. Боясь русских, сбежал в свое родное село, а здесь тоже русские…

– Меня не поджарят на огне? – поинтересовался «интеллигентный» румын.

Мы его не поджарили, а сопроводили к брату, жившему недалеко от штаба в курной избе, и посоветовали больше никуда не бегать: везде русские, куда не побежи.

– Штии, штии (понимаю, понимаю), – бормотал повеселевший беженец, хватаясь пальцами за свой высокий воротничок, в прорези которого торчал острый кадык румына.

… 21 апреля. За Серет идут наши танки. Боташани уже в нашем тылу. Немецкие и румынские дивизии отступили за Серет, к Карпатам. Наш полк получил приказ быть в готовности. Весь транспорт мы послали в Хырлеу за боеприпасами. Все подготовили к движению. Уложили на повозки и машины все имущество до документов включительно.

… В середине дня наблюдал интересный случай: в штаб пригласили делегата деревни Стеклярии, и наш командир полка майор Котов предложил ему заняться коммерцией, то есть заготовлять скот для нашего полка. При этом майор Котов нехорошо намекнул делегату, что он может хорошо подработать, покупая коров дешевле, чем ему будет выплачивать за них казначей полка.

Незавидный внешне румын с редкой черной бородкой, с закатанными рукавами посконной рубахи, в дырявых отинках (черевиках), с грязными уреки (ушами), гордо выпрямился, поправил свою смушковую кащуле (шапку), сказал:

– Так торговать не желаю. Так торгуют у нас только коммерсанты, а мне лишние леи не нужны…

Признаться, я торжествовал в душе. Торжествовал потому, что простой румынский крестьянин отстоял честь трудовых румын и дал предметный урок заносчивому Котову, способному частенько терять такт…

… В Стеклярии мы задержались до вечера 23 апреля. Оказавшееся свободным время я употребил для наблюдения за жизнью и бытом румын. Мне бросилось в глаза, что в Румынии все плакаты и украшения носят ярко выраженный религиозный и верно-подданический характер. При этом очень часто встречаются казусы: Георгий-победоносец, написанный красками, выклеен на стене рядом с голой женщиной, вышитой на полотне коврика. Король Михай изображен на спинке деревянной кровати в грязной избе. Теленок тыкал мордочкой в детскую сиделку (стульчик на высоких ножках), на стенках которого нарисованы государственные гербы – косматоголовые львы с орлиными ногами. Все это раскрашено серебряной и медно-золотистой сусалью.

На подоконниках цветы, на окнах крепкие железные решетки, на дверях массивные засовы. В хатах потолки подперты несколькими перекрестными матицами, хотя нагрузку потолков могла бы выдержать одна приличная матица. Дело оказывается в религиозном символе: матицы изображают кресты и тем охраняют хозяев от нечистого духа, который, как верят хозяева, не сможет через кресты спуститься в хату с потолка, а на дверях и окнах также намалеваны кресты… Сплошная магия…

Румыны не имеют амбаров в нашем понимании. У них имеются башнеподобные плетеные из хвороста кукурузохранилища, установленные во дворах. У днища этих хранилищ есть люк с подвижной заслонкой. Отодвинешь ее, и кукуруза начинает падать в подставленный мешок или в ведро или, по-румынски, в калдарь (внешняя разница с нашим ведром, пожалуй, только в размере, да в деревянном дне).

Улички в деревнях очень узки. На них не смогут разъехаться две встречные телеги. Часто эти улочки вымощены камнем, и всегда по сторонам улочек – колодцы с колесами и крестами над срубом. Журавли над колодцами тоже есть, но это чаще – в поле, а не в деревне.

Типичный молодой румын выходит на улицу в фетровом котелке, в шляпе или в смушковой шапке с конусообразным верхом, в вязанном джемпере, в бледно-зеленых или бурых панталонах, в тряпичных отинках (черевиках, лаптях) на кожаной подошве. Ходит такой щеголь по деревенской улице, засунув руки в карманы панталон и с любопытством посматривает на советские танки, на советских воинов.

Сельские домнешуаре (девушки) – щеголяли босиком или в тряпичных черевичках (отинках), в суконных юбках, в расшитых рубашках, в ярких ожерельях, с длинными, приятными темными косами. Русских они пугались. Но до первого прикосновения, после чего не отставали, будто всю жизнь жили вместе, просились в Россию.

Румынские девушки очень быстро усваивали русский язык.

… Поздно вечером 23 апреля по улице Стеклярии прошла похоронная процессия. В двух гробах несли к кладбищу румынских мальчиков, убитых разрывом мины, которую они вздумали лупить топорами. Впереди процессии шла женщина в черном, а за ней шагал парнишка лет тринадцати-четырнадцати. Тоненьким голоском, похожим на песню азербайджанца, парнишка нудно тянул «волынку». Я так и не понял, плакал он или пел…

Ночью под 24 апреля двинулись из Стеклярии по маршруту: Кривешть, Бедилица, Болдешчий, Думбрэвица (Ясского уезда). Мы должны сменить 3-ю гв. ВДД и занять оборону южнее Редиу, на участке 10-го полка. По картам, изданным еще в 1889 году, мы пустились в путь, и к утру, двигаясь по горам и лесам, достигли пункта дневки. Начало дождить. Лес и овраги полны людей. В дубовых трущобах свистели птицы, на полянах пахло цветами и травой. По лесу катилось гулкое эхо артиллерийских залпов. За лесом – линия фронта.

Ко мне подошел старшина Логвинов с большим блокнотом стихов в руках.

– Это наследство погибшего капитана Хвостова, – сообщил он. – Из госпиталя прислали.

Я развернул блокнот, пробежал глазами по карандашным и чернильным строкам. Все вспомнилось. 23 февраля вечером капитан Хвостов, вступая в должность командира батальона в деревне Рыбчино Кировоградского района и области, читал нам свои стихи, а в половине марта 1944 года он был смертельно ранен в бою, умер, оказывается, в госпитале. Мне стало несказанно жаль его, несказанно грустно. Я взял карандаш и на титульном листе написал следующие слова:

Дорогой Хвостов!

Я помню, был февраль,

Но ветер дул весны:

Таял снег, и ты нам стихи читал,

Как чарующие сны.

И в душе мечта росла

Красивей роз,

Победу нам весна несла

И стих твой нес.

Потом в бою

Оборвалась песнь,

И жаль, что не пою,

Не могу в стихах оплакать эту весть.

Пройдут года,

Век пройдет

И у мирных очагов

Люди вспомнят год,

Когда солдат в бою

Писал

Блокнот стихов.

……………………..

… 24 апреля вечером мы прибыли на место, сменили 10-й полк 3-й ГВДД и заняли оборону в соответствии с приказом по дивизии. Левее нас – 106 полк 36 СД, правее – 27 гв. полк нашей дивизии. В Думбрэвице были также остатки одной нашей танковой бригады в количестве 13 машин.

Мы получили очень точные данные, что к исходу дня 24 апреля на наш участок фронта прибыли довольно сильные румыно-немецкие подкрепления: 1-я гвардейская пехотная дивизия румын (она до 23 июня 1943 года охраняла правительственные учреждения в Бухаресте, потом билась против Красной Армии за Тирасполь и другие города, после чего пополнилась и прибыла вот к Думбрэвице) в количестве 11260 человек, немецкая танковая дивизия «Великая Германия» и другие части. Нетрудно было сделать отсюда вывод, что немцо-румыны готовили удар. Об этом выводе мы сообщили в штадив 8 ГВДД, но там не придали нашему сообщению должного значения, почти игнорировали.

Ночь была облачной, тихой. Пехотинцы вышли на южную окраину села, начали совершенствовать оборону. Мы с командиром полка обошли боевые порядки, побеседовали с солдатами, с офицерами. Майор Котов отвел меня в сторону, многозначительно сказал:

– Тиха ночь, очень тиха. Такие ночи бывают только перед грозой…

– Усилю боевое охранение, подброшу патронов и гранат в окопы, подвезу снарядов к орудиям, – ответил я. – Сдержим…

– Трудно, – сказал Котов. – Очень трудно…

Мы расстались. Майор Котов снова пошел в траншеи к бойцам, я возвратился в штаб, вызвал необходимых людей.

Прошла бессонная ночь. Утром немецкие орудия и минометы ударили по нашей обороне. Выползли «Тигры». Много «тигров». Затрещали броневики и суетливо, охватывая фланги, поползли немецкие бронированные вездеходы с пехотой.

106 полк 36 СД оставил свои позиции, оголил наш левый фланг, отошел также и 27 полк. Широким серпом немецко-румынские войска нависли над флангами обороны нашего, 22 гвардейского воздушно-десантного полка.

Несколько часов подряд на боевые порядки полка лезли немецкие танки и пехота румын. Снаряды взрывали землю. Черно-сизый дым разрывов заполнил улицы и стало темно, как ночью. Танки били со всех сторон, без конца налетали немецкие бомбардировщики.

Часам к двум дня немцы сомкнули кольцо вокруг полка, отрезали штаб от боевых порядков. Связь с майором Котовым я поддерживал только по радио. Он приказал мне прорваться со штабом из окружения, спасти минометы и полковое знамя.

У меня было очень мало людей: десятка два солдат и десять-двенадцать офицеров. Кроме того, к нам присоединилось отделение пулеметчиков из 106 полка с одним станковым пулеметом и три бронебойщика с Симоновскими ружьями. С этими силами мы и начали прорыв. В нашей группе действовал также заместитель командира полка по политчасти – майор Тихонов и заместитель по строевой части – подполковник Одинцов, интеллигентный тихонравный человек.

К вечеру мы прорвались в овраг южнее деревни Херменештий и сверхчеловеческими усилиями сдержали наступление немцев и румын. В это же время, мимо пылавших наших и немецких танков, по трупам убитых немцев и румын, командир полка майор Котов и командир 2-го батальона старший лейтенант Пацков с боем провели своих гвардейцев к центру Думбрэвицы и заняли круговую оборону в каменных зданиях. Центром обороны оказался старинный боярский дом с подвалами, чердаками, слуховыми окнами и бойницами.

Прошла напряженная ночь. Связь с Котовым прервалась: у него вышла из строя рация, а пробиться сквозь вражеское окружение наши связные не смогли.

Утром бой загорелся с новой силой. Пьяные орды лезли на штурм домов, занятые нашими гвардейцами, шли в атаку на наши, признаться, жиденькие позиции. Мы расстреливали румын и немцев в упор из автоматов, винтовок, из пулемета. Издалека нас поддерживали пушки какого-то артиллерийского полка. Сотни вражеских солдат залегали в поле и не хотели наступать на смертоносный овраг. Тогда на них сзади начали наезжать немецкие бронемашины и танки, грозя раздавить. Но едва солдаты поднимались в атаку, наш огонь снова валил их на землю, а артиллерия прогоняла с поля немецкие броневики и танки.

В это же время наши гвардейцы, засевшие в домах Думбрэвицы, огнем и контратаками отражали натиск пьяных врагов.

На тачках и тележках румыны вывозили раненых и убитых, грозили кулаками, что-то хрипло кричали. Подошли танки. Окружив боярский дом, они открыли огонь из орудий по окнам, по стенам, по чердакам. Через каждые десять минут открывался люк «Тигра», прекращалась стрельба и немецкий офицер кричал:

– Рус, сопротивляйся бесполезно. Иди в плен, у нас будет карошо…

В ответ летели пули. И тогда танки снова начинали обстреливать дом. Израсходовав боеприпасы, они разворачивались и уходили. Румыны бегали по улицам, молящими жестами останавливали немецкие танки, упрашивали танкистов открыть огонь по неодолимым русским. Вскоре танки возвращались и ожесточенно били по каменным зданиям, проламывая снарядами стены, превращая камни в серовато-бурую пыль. И так с утра до вечера.

Бой длился пять суток.

На шестую ночь удалось передать полку приказ пробиваться к своим частям, т. к. через день должно начаться наше наступление, и нахождение полка в Думбрэвице стесняло собой действие нашей артиллерии.

… В огромном боярском доме установились свои законы: никто не имел права кашлять, громко разговаривать, стучать сапогами. Немцы и румыны находились в 15-20 метрах, за колючей проволокой, которой они обнесли дом со всех сторон.

С наступлением темноты все гвардейцы подтянулись к выходной двери. Ни звука. Майор Котов приказал:

– Если ранят кого, молчи. Терпи и молчи. Тишина – наше спасение.

Было темно. Где-то румынский часовой ударами в рельс выбивал время. Прозвучали два удара.

– За мной, – шепотом скомандовал Котов, и храбрецы начали свой путь из адского пекла. Ножами прикончили трех часовых. Перешагнули румынские траншеи, двинулись на север. Там, над темным лесом и над горами, дрожали огни родных, русских ракет.

Внезапно завопил румынский солдат. Поднялась стрельба. Ракеты и трассирующие пули огнем пронизали темноту. По нашей обороне ударили немецкие минометы и тяжелая артиллерия.

Россия молчала. Россия ждала своего времени.

На румыно-немецкой стороне метались крики: «Рус, рус, рус!»

Вероятно, румыны и немцы решили, что у них в тылу оказалось не меньше русской дивизии.

Воспользовавшись паникой, полк решительным броском прорвал вражеское окружение и вышел к своей дивизии.

Мы встретились с Котовым и расплакались. Эта встреча была почти невероятной. Чтобы она состоялась, пришлось многократно одолеть смерть. И пусть молодые потомки наши запомнят, что смелость и решительная страсть борьбы за Родину почти равны бессмертию и хранят людей от снарядов и пуль крепче любой брони.

… По грязной дороге тащились подводы со снарядами. На арбах сидели румыны в широкополых фетровых шляпах, в грязных свитерах. Волы, угнув головы, медленно шагали по дороге, мокрой от начавшегося дождя. Над холками волов качалось желтое новое ярмо, обмытое дождем. Рядом с арбами шли красноармейцы, покрикивая на румын:

– Гони волов, как следует. Чего тащишься?

Румыны что-то бормотали в ответ, знаками показывали на вспотевшие шеи волов: «Утомились, мол, не могут быстрее».

Подводы двигались навстречу нашему полку, отходившему во второй эшелон. А везли они боеприпасы для готовящегося нашего наступления.

Вдруг из-за ближнего леса раздался свистящий грохот. Румыны оживились, показывая своими гишушке (кнутами) в небо, вскрикивая:

– Русешти Катюш, русешти катюш…

Да, это работала «Катюша». Она осуществляла священную месть тем, кто поднял руку на Россию. И мне вспомнились сожженные дотла украинские села, дымный смрад над степями, плачь женщин и детей, горестное молчание убитых и замученных людей. И пусть простят мне поколения за жесткую мысль: я злорадно подумал – «Пусть и Румыния познает ужас войны». Это потому, что слишком много мне пришлось видеть горя, много трупов и пепла. Когда кончится война, возможно, я стану снова мягкосердым и более гуманным… А сейчас пусть огонь нашей войны очищает землю Румынии. Здесь феодальные фрески на каждом шагу: старик-румын в белых посконных рубахе и штанах, узких, как макароны, пашет узкую полоску земли на тощих волах, которые с трудом тянут плуг с огромным лемехом. Шляпа старика задралась, сползла за затылок.

Широкое боярское поле с беседкой и виноградом на углу. Обширные сады, а за ними снова бесконечно длинные, метровой ширины, полоски румынских царан. Фамильные гербы на боярских хоромах и заткнутые тряпицами окна курных крестьянских хат. Для всего этого нужен огонь и огонь… Не под силу нынешним примариям во главе с примариями перестроить румынскую деревню, не помогут им в этом и шеф-дисикторы (уполномоченные двадцатидворок), заботящиеся о хозяйстве. Ведь заботиться пока не о чем… Логикой событий Румыния должна стать демократической, иначе она будет никакой, погибнет как государство.

… В ночь заняли боевой порядок юго-западнее Херменештий. Я расположил свой штаб в окопе у небольшого стога овсяной соломы. Стог дрожал от взрывов немецких снарядов, которые ложились совсем близко. Осколки звенели над окопом, шлепали на бруствер, шипели в лужах.

Не знаю почему, пришла на память трехлетняя давность: лагерь под Клюквой (недалеко от Курска), вечер в начале войны, приезд жены в лагерь. Вспомнилась трехлетняя давность, и из взволнованного сердца запросились на бумагу слова. В другое время я их, возможно, не стал бы записывать, но сейчас их крайне нужно записать. Такие войны, как нынешняя, повторяются не часто. Писатели, не знавшие войны, до пота трудились, придумывая своим героям различные мысли и чувства, волновавшие их будто бы перед боем и в бою. Мне посчастливилось не придумывать, а переживать. Так имею ли я право не написать о пережитом? По-моему, не имею такого права и пишу:

Пройдут года,

Забудутся цветы

И синие скамьи,

Забуду лагерь под Клюквой.

Но сердце сохранит навсегда

Твои милые черты

И карих глаз огни,

И блеск зубов

В улыбке дорогой.

Сумрак ночи на дубы ложился

И мокла от росы трава,

А я с тобой простился,

Когда за лес ушла луна,

И над кустом сирени прошумела

Крылатая сова.

«Придешь?»

«Приду».

И вот, ты ждешь,

А любой снаряд стережет

Мою судьбу.

Пожалуй, и самому мне когда-нибудь покажется странным, что я писал такие строки под визгом осколков, под грохотом взрывов. Но разве кто в состоянии полностью объяснить поступки людей. Вот, например, подполковник Одинцов, прорываясь из немецкого окружения, убегая от фашистской бронемашины, нашел все же возможным нагнуться и поднять лупоглазую линзу, при помощи которой немецкие солдаты прикуривали от солнца… Не лучше ли принять данный факт без объяснения.

… К нам попал перебежчик из 5 роты 240 пп 100 пд Ганс Вернер. Он показал, что на наш фронт немцы привезли мины и бомбы, наполненные сжатым воздухом. Названы они «Минами люкс-пресс». При взрыве такой мины сжатый воздух попадает в легкие человека, рвет их, и человек умирает.

Ганс Вернер сказал, что в 1943 году в медицинском институте в Гайд-Сельбурге (Германия) он видел технический фильм с демонстрацией действия минометов с миной «люкс-пресс». Действие таких мин было опробовано на русских военнопленных. В кругах немецкого командования предполагают применить эти мины на фронте в критический момент.

… Наступление наше было отложено на 2-е мая.

1-го мая было дождливо и холодно. На дне окопов горели небольшие костры. В воздухе пели немецкие мины. Левее нас стучал пулемет, ухала методически полковая пушка. Майор Котов сообщил мне, что за спасение полкового знамени и за удержание позиций под деревней Херменештий меня представили к ордену «Красного Знамени».

… Ночью под 2-е мая 1944 года немцы были весьма активны. Они буквально засыпали нас огнем. Наша сторона хранила величавое молчание…

Утром в 5 часов застонал лес, загудел воздух: загорелись зарницы нашей мести. Над немцами повисли наши самолеты, засверкали огненные шары «Катюш», засияли бесконечные брызги трассирующих пуль и снарядов. Запылала Думбрэвица. Яссы услышали наш карающий грохот. Два часа испытывал он крепость немецких и румынских дивизий. На третьем часу наши войска снова пришли в сожженную Думбрэвицу. И невольно руки воинов, проходивших мимо развалин боярского дома, тянулись к пилоткам, обнажая головы: здесь был бастион храбрецов-гвардейцев 22 воздушно-десантного полка. Щебень и песок руин рассказывали о невиданном бое за честь Родины, за славу полка, за славу русского оружия.

Наш полк вечером 3 мая занял боевой порядок южнее деревни Ново-Херменештий. На наших картах, изданных в 1889 году, не имелось такой деревни, но в жизни она имелась. Была здесь и небольшая церквушка с луковичными, ртутного цвета главами. В деревушку набилось некстати много войск. Кроме нашей дивизии, сюда пришли полки 72 СД и других частей. Луна смотрела на наши дела сквозь тонкое полотно облаков, порванные в клочья ветром.

Продолжение следует

Отзывы к главе №9

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1371217208 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2670

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика