Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №19

Из книги МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.). Автор: Евгений Белых (belyhen)


Тетрадь 13-я (28 августа 1944 г.– 15 октября 1944 г.) Продолжение 2

В Киржаче я задержался недолго. На исходе дня сел в поезд, а в половине ночи оказался в Москве.

23 сентября. Только закончил свое путешествие от Киржача через Александров и Загорск до Москвы. Всадившись на Ярославском вокзале из поезда электрички, мы с лейтенантом Тцюма (он тоже ехал в ГУК) спустились в Метро на станции Комсомольская, доехали до Красных ворот, а здесь, завернув за угол налево, пешком прошлись до Чистых Прудов. Нас интересовал дом 14, квартира 43. Здесь жили родственники моего товарища по полку лейтенанта Ткачевского (начхим полка, а потом – бригады). Он дал нам рекомендательную записку на Чистые Пруды.

Ходить по Москве, оказалось, было запрещено. Нас задержала девушка-милиционер, оказавшаяся сама жительницей дома 14 на Чистых Прудах. Она провела нас до квартиры 43 и постучала в окно нижнего этажа.

Нас приняли и даже любезно сообщили, что вечером был салют в Москве из 324 орудий по поводу взятия нашими войсками Таллина. Так ознаменовался наш приезд в Москву в начале суток 23 сентября.

Молодые хозяйки, Оксана и Зина Павловны, оказались не только гостеприимными, но очень комичными. Они даже рассказали нам случай (почти шаржевый) с одной из москвичек, занявшейся прорицательством. В частности, она начала утверждать, что война кончится через полтора месяца после ее, прорицательницы, смерти. И вот, чтобы ускорить конец войны, эту прорицательницу женщины пихнули тому два месяца назад под трамвай. Прорицательница оскандалилась: саму ее похоронили, а война не прекратилась.

Мы засмеялись и посоветовали хозяйкам никогда не заниматься опасным ремеслом прорицательницы, а пока ложиться и спать. Было уже два часа тридцать минут утра.

……………………………………………………………………………….

24 сентября. Квартируем на Чистых Прудах. В этом названии кроется, пожалуй, вся соль относительности: пруды-то, ведь, заросли травой и глиной, босоногие ребятишки бегали по ним в погоне за лягушками. Кругом кучи камня и песка: намечено реконструировать пруды, берега обложить гранитом.

Полюбовавшись Чистыми Прудами, мы пошли по магазинам Москвы. Вывески и витрины здесь обещали все блага мыслимые и не мыслимые, но… купить ничего невозможно, так как надо иметь или всесильный пропуск или мешок денег: сто грамм рыбы стоят семьдесят рублей. Никакого соответствия с нашей зарплатой. Если есть что у нас сказочного и невероятного, так это наши сумасшедшие цены.

Рассердившись на магазинные порядки, прейскуранты и пропуска, надоевшие нам, мы направились в ГУК, а оттуда нас послали в отдел кадров МВО. Но и туда, оказалось, добраться нелегко. Мимо Кремля мы проехали к дому 53 на улице Осипенко, как советовали нам в ГУК, но… там развели руками, удивленно пожали плечами, оттопырили нижнюю губу и… порекомендовали явиться на Стромынскую площадь, 32.

Туда мы ехали долго: до Павелецкого вокзала качались в трамвае 48, потом – поездом метро добрались до станции Сокольники, а оттуда – пять минут пешего хода и мы оказались на Стромынской площади (так называлась одна из московских улиц). Мы считали себя у цели, и вдруг, никуда не сворачивая, мы потеряли Стромынскую площадь, оказались на Большой Остроуховской.

Такая метаморфоза нас озадачила. Мы остановились, начали соображать. Сообразили, что улицы в Москве кривые и втыкаются одна в другую, мы прошли мимо сада с цементированным забором, повернули вправо и… вышли все же опять на Стромынскую. Там, почти на берегу мутной Яузы, высилось огромное белое здание, ободранное и замазанное. В этом здании обитал отдел кадров МВО.

Часовой у ворот лениво взглянул на наши пакеты и показал нам на первый подъезд. Мы прошли через туннель под зданием и оказались в квадратном дворе, окруженном многоэтажными корпусами. Во дворе были аллеи, цементированные дорожки, тополя, вязы, липы. Ветер гнал по аллеям желтую увядшую листву. На панельке солдаты стучали прикладами: старший сержант в широкой фуражке с огненно-красным околышем обучал их ружейным приемам.

Мы с лейтенантом Тцюмой присели переобуться на одну из зеленых деревянных скамеек, расставленных по аллеям. Перед нами висел на столбе кусок рельса, далее стояли рыжие бочки с водой – на случай пожара, а рядом с ними возвышалась огромная доска с напечатанным на ней текстом военной присяги. Какой-то мальчишка с кровли четырехэтажного здания запускал бумажных голубей.

Переобувшись, мы прошли в левый угол двора и поднялись на второй этаж угрюмого здания, почти лишенного света, забитого хламом и грязью. Там у нас отобрали головные уборы, вместо них выдали круглые номерные жетоны из белой жести и предложили пройти в комнату № 3.

В комнате № 3 сидел рыжеусый лейтенант административной службы. Он долго и тщательно спрашивал нас, записывая ответы в толстый блокнот. Закончив допрос, лейтенант составил справки и повел нас в комнату 13. Там с нами даже не стали беседовать, а выдали стандартные повестки, в которых «получателю сего… предлагалось явиться к 10 часам утра 25 сентября в комнату № 1». Кроме этих повесток, нам выдали талоны на завтраки, ужины и обеды, взыскав за это тридцать копеек. Это для проформы, чтобы народ не привыкал к бесплатности.

Столовая оказалась за Яузой, в огромном здании этажей в семь. В столовой чисто, но пищи маловато. Чтобы не тратить времени на ходьбу в столовую, и, учитывая посильность пищи для нашего аппетита, мы сразу съели завтрак, обед и ужин. Эти невозбранительные порядки нам понравились. Администрация столовой учла, что три раза в день ходить к ним столующихся нет смысла…

Немного о Яузе. Здесь она узенькая, зеленая. Вода шевелила водоросли, похожие на волосы, качала зеленый мох на камнях берега. Впечатление запущенного пруда. Доступ к берегам Яузы преграждала ограда из рельсов (и колья и жерди, – все было из рельсов). Сама Яуза пряталась здесь под краснокирпичную арку моста. По мосту шла двухколейная трамвайная линия, позванивали трамваи.

………………………………………………………………………………..

Возвращаясь со Стромынки, 32, я обратил внимание на профсоюзный клуб Русакова: что-то среднее между комбайном и элеватором. Вероятно, здесь потрудился архитектор из блаженной памяти футуристов. А по рукам ему дать москвичи Сокольнического района не дерзнули…

… Вечером пошел было в кинотеатр «Уран», но там такая духота, что я немедленно оттуда вылетел на улицу и направился в «Колизей». Здесь прохладно. В фойе – эстрадка, обитая красно-буксиновым плюшем. К моему приходу на эстрадке декламировала женщина в белом платье. Глаза ее были закрыты, руки страдальчески скрещены на животе. Народ, ожидавший звонка для входа в зрительный зал, стоял у эстрадки густой толпой так усердно шумел, что я так и не расслышал, о чем же декламировала женщина в белом платье. Ее голос я услышал лишь в конце, когда она, потеряв, видимо, терпение, пронзительно закричала:

– На запад, на запад идут…

– Наша поэтесса, – пояснила мне одна из стоявших рядом со мной москвичек, кивнув в сторону декламаторши.

– А почему же вы ее плохо слушаете? – спросил я.

– Она одну агитацию декламирует, – ответила москвичка. – И делает это каждый день. А нам хотелось бы другого, теплого, задушевно-интимного, а не этого, барабанного…

– Но сейчас война, – возразил я.

– На войну сейчас принято все сваливать, – раздраженно сказала москвичка. – Привыкли к этому, что и после войны будут лет сто все безобразия сваливать на войну…

Тема оборачивалась к нам своей щепетильной стороной, и я искренне обрадовался, что прозвенел звонок. Мы разошлись в разные концы зрительного зала и тема сама собой умерла.

Возвратившись из кино, где смотрел «Зою», я участвовал в домашней игре в «петушка». Технику игры я не понял, но проиграл три рубля… Игра безобидная…

25 сентября. В город вышел с утра. У ворот дома 14 на Чистых Прудах повернул налево и направился по влажному от поливки темно-серому тротуару к улице Кирова. Справа, точно грачи перед вылетом в теплые края, кричали ребятишки, игравшиеся на крутых берегах чистопрудского котлована, громыхал и звенел трамвай. Далее, за чистопрудским парком, толпился народ у кино «Колизей». Там начались утренние сеансы кинокартины «Зоя». Картина злободневная, но недолговечная. Сделана наспех… Слаба в художественном отношении. Документ, не более. Это не «Чапаев», не «Родина», не «Большой вальс».

Вышел к станции метро «Красные ворота». Разумеется, никаких ворот здесь не было. Одна традиционная память о воротах сохранилась в названии станции, наземный павильончик которой торчал посреди площади.

Съехав на прекрасном красно-воротском эскалаторе в подземелье, начал свое путешествие на Стромынку. Через Комсомольскую и Красносельскую станции прибыл на Сокольники. Здесь эскалатора нет. Выбрался на улицу пешком и трамваем 8 добрался до Стромынки, 32. За яузским мостом еще работала столовая. Зашел в нее и съел одновременно завтрак, обед и ужин на 25 сентября. Так делали здесь почти все офицеры, чтобы не бить подметки сапог троекратным хождением в столовую. Официантки рассказали нам, что в обед в столовой бывает просторно, а вечером – пусто…

… В 10 часов утра через подъезд 3 5 прошел в комнату первую, на втором этаже. Комната № 1 оказалась комнатой бесед и ожидания. Хромой лейтенант Рабинович, похожий на нашего полкового Штейна, составлявшего историю полка, неутомимо предлагал всем прочесть брошюру со статьями И. Эренбурга. Больше он ничего не имел предложить нам, и время тянулось нудно, мучительно долго. Только в два часа дня выкрикнули мою фамилию.

Бритый капитан, с пробором и седеющими висками, движением рук, будто разглаживал усы, пригласил меня сесть к столу. Порывшись в бумагах, он потряс одной из них в воздухе, в секретном тоне, приглушив голос, сообщил мне:

– Вы отправитесь завтра в 56 офицерский полк, в Кучино. Туда двадцать километров. С вами поедет команда в 13 человек офицерского состава.

На этом мы и простились до завтра.

26 сентября. Утром встретился со всей командой, порученной моему покровительству. Ребята оказались все боевые, фронтовики. Они дали мне слово, что к половине двадцатого часа все будут в Кучино, в пока просили разрешить им погулять в Москве, зайти к знакомым девчатам. Я разрешил.

…В семнадцать часов, подав на прощание руку московских гостеприимных хозяек, я пешком двинул на Курский вокзал. Путь мой лежал мимо кинотеатра «Аврора», что рядом с чистопрудским парком, до кривого Барышевского переулка, имевшего крен налево. Далее, миновав два каких-то узких переулка, я вышел на широкий, залитый асфальтом проспект, и увидел визави налево огромный черный дои станции метро Курская, а рядом – немного дальше и правее – был Курский вокзал.

Перед вокзалом и у пригородных касс толпилось публики видимо-невидимо: девушки подыскивали дефицитных парней, парни высматривали знакомых и высокомерно посматривали на скучавших девчат, инвалиды с костылями и перевязанными лицами торговали папиросами, мороженым, старыми часами плохих немецких марок. Шум, гам, сутолока.

Купив за два рубля билет, сел в электропоезд и через час оказался на станции Кучино, восточнее Москвы.

Моя команда оказалась твердой на слове: к условленному времени все офицеры собрались ко мне, а в 20 часов мы уже прошли регистрацию в карантине 56 офицерского полка.

27 сентября. Что тут карантинного, не понимаю. Целую ночь мы провалялись на грязных нарах, а к утру почувствовали, как нас начали грызть карантинные воши. Тогда мы подняли шум, потребовали вызвать дежурного врача. Нас успокоили обещанием, что через час поедем в Москву, в баню Первомайского района. Это оказалось правдой.

До станции Кучино (полтора километра) мы шли пешим строем, немилосердно пылили. На дороге здесь – пепел и песок, непролазная пыль. Дрянная речонка, кругом сосновые леса, полковые огороды, тщедушный мостик… «Электричку» ждали недолго. Громыхая и шипя пневматическими тормозами, остановилась она у досчатой высокой платформы с крытым навесиком для пассажиров и кассы, но едва успели мы втиснуться в вагон (нам обязательно надо было тискаться в один вагон), как «электричка» издала турий звук и понеслась дальше. Станции мелькали одна за другой. Кучино, Салтыково, Никольское, Реутово… Двухминутные остановки…

… В бане мылись весело: выдали нам по «червячку» мыла (тоненький, как добротная спичка, десятиграммовый кусочек), которое немедленно убежало из рук и скрылось вместе с водой в сточных решетках на полу бани. Посыпались бесконечные непечатные остроты по адресу интендантов. Озорное настроение, приобретенное в бане, долго не покидало офицеров резервного полка. Во-первых, все разбежались, и начальник команды целых два часа нервничал, пока резервисты собрались на станции. Но и по возвращении из Москвы бедняге-лейтенанту не повезло: он долго не мог сдать нас в один из батальонов резервного полка, так как на папках наших «дел» не оказалось какой-то бумажной наклейки. Но и нам не очень повезло: в помещение карантина нас, как «очищенных», не впустили, а батальон не принял по причине отсутствия наклеек. Вот и пришлось нам часа три сидеть во дворе на положении «изгоев», пока канцеляристы догадались приклеить к папкам злосчастные ярлычки. Нет, друзья мои, у нас все еще гадкая бумажонка продолжает цениться выше живых людей. И это несмотря на все декларации о борьбе с бюрократизмом. Деклараций много, настоящей проверки исполнения очень мало. Бюрократия в 56 офицерском полку торчала изо всех щелей. И недаром все офицеры на вопрос военфельдшера о самочувствии отвечали с едким сарказмом:

– Страдаем, батюшка, от прижима бюрократии.

… День догорал. В окна заструились сумерки. Эти строки я записывал в одной из ротных ленкомнат, с трудом разбирая буквы: в ленкомнате не было электричества. Вероятно, и здесь не хватало какого-то ярлыка…

28 сентября. Сегодня получали образование: перекладывали дрова с места на место и стояли на посту у пустых рыбных бочек.

29 сентября. Третий день, как я подал рапорт об отпуске, но ответа нет. Решил пойти лично к командиру полка подполковнику Козявину. Он, тучный человек с открытым русским лицом и медлительными манерами, выслушал меня внимательно, слегка похлопал по плечу, сказал:

– Отпуск получите сегодня же, достойны. Что же касается вашего рапорта, то я его не получал. Вероятно, он валяется в папке растущего бюрократа Ильиных…

Подполковник вопросительно взглянул на меня: – Конечно, вы еще не знаете этого лейтенанта из строевого отдела, но… дурной человек… Держу его только потому, что в Москве у него широкие связи…

– Господин блат? – сказал я.

Подполковник молча улыбнулся и возвратил мне мой рапорт с резолюцией о разрешении краткосрочного отпуска, порекомендовал:

– Всюду сами лично пройдите, иначе наши канцеляристы затрут рапорт дня на три в своих папках…

Я ходил во всюду лично сам и все же… аппарат штаба задержал меня на целые сутки: поезд ушел в 11.30, а мне только к этому времени написали отпускной билет, хотя и было в этой бумажке на пересчет – пятнадцать слов. Пришлось мне из-за лейтенанта Ильиных, имеющего в Москве широкие связи, ночевать в Павелецком вокзале.

30 сентября 1944 года. Проснулся в пять часов утра, сидя в казенном буром стуле. Вокруг, на паркетном полу, вповалку лежали храпевшие люди. Осторожно шагая через них, пробрался к умывальнику. Освежившись водой, занял очередь у комендантского окошечка. В половине девятого комендант поставил на моем билете красную птичку и цифру «7». По этой отметке часа через полтора я добился в седьмой кассе получения проездного билета до Старого Оскола, а в 11.45 уже отъехал от Павелецкого вокзала поездом на Сталино. И настроение у меня было такое, как у красноармейцев-киевлян, которые в этот же последний день сентября 1943 года сидели на Трухановом острове, отделенные от Киева четырехсотметровой лентой Днепра. Те хотели скорее освободить город и увидеть семью. С таким же нетерпением я хотел поскорее одолеть пятисоткилометровое пространство и обнять семью. Я злился, что поезд шел медленно и подолгу стоял на станциях.

1 октября 1944 года. Утром поезд подошел к станции Старый Оскол. Моросил дождь. У поезда шумела толпа. Утопая по щиколотку в песке, я прошел на ту платформу, где три года назад расстались со мной жена и дети. Там стояла женщина в зеленом плаще, а рядом с ней – голенастая девчонка. Вдруг они обе вскрикнули и подбежали ко мне. Женщина в зеленом плаще начала меня целовать. Это и была моя жена. Девчонка вблизи выглядела девушкой. Смуглая, лукавоглазая. Я едва узнал ее. Это была моя племянница Тамара. Они взяли меня под руки, отняли у меня мой небольшой узелок. И так пошли мы в город. Нас провожали сотни завистливых женских глаз. В это время большой диковиной был приезд кого-либо из мужчин на побывку. Гремела война. Многие и многие не могли уже никогда дождаться своих близких, павших на полях сражений. В этих условиях вполне были понятны и завистливые взоры женщин, и бурая радость моей жены, и моя личная взволнованность и слезы, засверкавшие на моих ресницах…

2 октября. Внезапно пришла лошадь из деревни, присланная колхозниками. Меня приглашали в гости мать и соседи. Немедленно выехал. Дорога шла по деревням, где долго хозяйничали мадьяры и немцы. Они так все обобрали, что меня поразила нищета, сопутствующая всю дорогу: старики ехали на коровах, впряженных в двухколесные тачки. Женщины помоложе – тащили кладь на своих спинах или толкали своими руками ручные тележки с грязными мешками картофеля или вязанками сена на них. Старики и ребятишки были одеты в лохмотья, женщины щеголяли в юбках из разноцветных немецких плащ-палаток или просто из крапивных мешков.

Вечером прибыл в деревню. Сейчас же в хату набились соседи. Своими рассказами и слезами они расстроили меня вконец. Мать висела у меня на груди. Она плакала от радости, плакала от пережитого горя в период немецкой оккупации, жаловалась, что и сейчас нигде не добьешься толку: районные власти больше заботились о своем благополучии, чем о детях и матерях воинов. И жалобы эти были справедливы.

Подарки американского Красного креста, например, присваивались незаконно ответработниками Старооскольского района, а наши дети щеголяли босыми. Инструктор старооскольского райкома партии Михаил Шестаков обосновал это в беседе с моей женой с невиданным цинизмом. Он сказал: - Не ваши мужья, а мы делаем погоду в стране. И если они останутся живы, то снова придут в райком и будут ломать перед нами шапку. Мы – ответственные работники, а они кто?

С каким бы удовольствием я наплевал в глаза этому чиновнику из Старооскольского райкома партии. И неужели он будет спасен цензурой от пощечины этих гневных слов моих записок?

…………………………………………………………………………………

3 октября друзья устроили в честь меня маленькую вечеринку. Поздравили с приездом, пожелали в скором времени прибыть домой совсем и с полной победой над немцами.

4 октября. С утра ветер. Солнце казалось холодным, ничего не грело. В груди тяжелое чувство необходимой разлуки с семьей. Закончился прощальный завтрак у старушки-матери; грустный и рассеянный покинул я стол, вышел из избы. Вслед за мной вышла мать. Обняв меня, она долго рыдала. Я не мешал ей. Она выплакалась и ей стало немного легче.

Сосед, Антон Никифорович Таратухин сообщил, что лошадь готова… Через полчаса, распрощавшись с матерью, сел на дрянную колхозную повозку, оставшуюся случайно после немецкой оккупации, и отбыл в город Старый Оскол. Пока не скрылись мы за гребнем горы, видел я у колодца маленькую старушку. Она, придавив рукою платок к щеке, чтобы улавливать слезы, смотрела нам вслед и горячо молила небо и судьбу о сохранении моей жизни. Она была женщиной религиозной и верила в силу своих материнских молитв.

… Ленивая рыжая кобыла с космами шерсти на боку и с коротко подстриженным хвостом однотонно выбивала мелкими шажками звуки: тук-тук, тук-тук… И очень скучно, очень скучно тянулось время, тянулась однообразная дорога с помертвевшими полями по обеим сторонам, с увядшими травами, желтолиственными деревьями, на которые дохнула осень. За всю тридцати пятикилометровую дорогу я только раз улыбнулся, когда Антон Никифорович, почесывая круглую черную бородку, высказал свои соображения о городской жизни. Он сказал:

– Особенно я не люблю в городе два места – одеколон в парикмахерской и городскую уборную. За одеколон плати, а в уборной, хоть как нужда, нельзя без очереди…

5 октября. Ночью прибыли в город. Здесь обнаружилось, что надо мной висело тяжелое горе: жена, путешествуя в андижанскую эвакуацию и обратно, потеряла мою рукопись «Перекресток дорог», трудовые документы, редкие книги и дневники. Я проплакал весь остаток ночи. Слишком уж было мне тяжело и обидно… Невозвратимые потери. Сколько бессонных ночей, сколько упорного труда было вложено во все это, теперь превращенное в небытие. О, люди, люди, способны ли вы оценить мое горе и хоть немного помочь мне своим сочувствием? Судя по жизненному опыту, нет… Эпоха стала новая, эгоизм – прежний.

… Днем, желая рассеять, ослабить свое горе, я пошел гулять по заветным местам своего города, завернул и в городской сквер. Но там трудно было найти облегчение для страдающей души. В сквере царила печальная картина разрушения: пустовал черный мраморный постамент памятника Ленина, так как статую Ленина немцы сняли и неизвестно куда дели. В сквере поломаны и сожжены все оградочки, штакеты и скамеечки, вырублены кусты египетских пихт, загажены дорожки, вытоптаны бывшие пышные газоны. Над пустой цементной чашей бассейна, над которой до войны играли радужные брызги фонтана, сидели изуродованные каменные лягушки, а в центре, на импровизированном утесе, подняв голову в небо, тосковала чернокожая статуя тюленя, поцарапанная пулей немецкого громилы. Когда-то изо рта этой статуи с шумом била водяная струя, и серебристая водная пыль живительно кропила прифонтанные цветы.

В сквере, обнесенные железной оградкой, появились могилы погибших за нашу отчизну. Спал здесь вечным сном герой Советского Союза Токарев, летчик, уроженец города Сталино, спали и другие орденоносцы, спали лейтенанты и бойцы. Опершись на островерхие прутья ограды, я задумался. Кто-то тронул меня за плечо, спросил:

– Капитан, чего грустишь?

Я поднял глаза. Передо мной стоял инвалид – майор Степанов, бывший до войны директором Старооскольского мельзавода. Он поздоровался со мной, вспомнил прошлое, рассказал о настоящем. Ему предстояло дня через два выехать в Тулу на должность райвоенкома, так как воевать он уже, в силу инвалидности, не мог.

Мы оба посмотрели друг другу в глаза и, будто сговорившись, в один голос произнесли: «Да, много людей теперь не только не могут воевать, но и не могу жить. Они спят вот так, как эти… под холмами могил». Майор кивнул на могилу летчика Токарева, и по щекам его, оборванным ветром и боями, покатились слезы.

………………………………………………………………………………..

7 октября 1944 года. Ну, вот и кончился мой краткосрочный отпуск. Что получил я от него? Трудно это сформулировать словами, но чувствую я какое-то оскорбление моей части, тоску обманутых надежд и глубокую неудовлетворенность: везде жалобы, босоногие ребятишки, подлость блатных отношений, непонятная грубость, через край плескающийся эгоизм и чванство. К идиотской «философии» Шестакова из Старооскольского райкома прибавилось еще вчера ядовитое изречение билетерши из старооскольского кинотеатра: «– Ох, уж эти фронтовики… надоели, как мухи, со своими просьбами о билетах. Захочу вот и не дам…» Мне пришлось плюнуть и уйти. Как смеют эти подленькие Дуси кощунственно говорить о фронтовиках? А смеют они говорить потому, что их поддерживают Шестаковы из райкомов.

Нельзя теперь удивляться тому, что из отпуска я возвращался в часть с тяжелыми думами и с обиженным сердцем… Для человека самым тяжелым в жизни является – обманутая надежда…

… В двадцать часов я уже был в вагоне № 7 поезда Сталино-Москва. В вагоне, называемом офицерским, тесно, неаккуратно, грязно. Пьяный сержант в форме летчика, старшина во флотской фуражке и майор-танкист, называя друг друга братишками, били куриные яйца о свои лбы, потом из скорлупы, как из рюмок, пили водку и целовали сидевших в купе женщин. Они надоедали также всем своим хвастовством, что имеют полный чемодан яиц, так как вступили во время отпуска в блатные отношения с птицефермой. Потом они начали петь хриплыми голосами странную песню:

«Полюбил всей душой я кухарку

И готов все котлеты пожрать…»

Ехавший в вагоне подполковник потребовал от них привести себя в порядок, что стало причиной большого скандала. В вагон явилась линейная охрана, комендантский патруль…

В 21 час 20 минут поезд отошел от станции Старый Оскол. В нашем вагоне было по-прежнему тесно, но не шумно: яичные «рыцари» остались ночевать … на станции…

В вагоне самые разноречивые разговоры, в той или иной мере отражающие разноречивую нашу действительность. С верхней полки, слабо освещенной тусклым светом электрической лампочки, гудел баритон:

– Немцы потому и пятятся на Западе, что Гитлер отдал приказ не впускать русских в Пруссию, а лучше впустить союзников в Германию…

– Оно, может, так и есть, – возражал лейтенант, прожевывая кусочки сельди и хлеба. – Но мы все равно войдем не только в Пруссию, но и в Германию. Гитлеру теперь трудно выбирать между лучшим и худшим: с обеих сторон над ним повисли молотки. Скоро всему будет конец…

– Ну, это вы переборщили, – сказал молчавший доселе капитан в выцветшем кителе. – Воевать нам придется еще целую зиму. Да и весны сорок пятого года прихватить придется…

– Откуда вы знаете?! – зашумели на него со всех сторон люди, явно не желавшие затяжки войны до весны 1945 года.

Из соседнего купе высунулась круглая бритая голова с неясными в сумерках чертами лица. Голова ядовито заметила:

– Что ж, по-вашему, Тито напрасно в Москву приехал? Или, по-вашему, Красная Армия плохо дерется в Югославии?

Капитан встал. Держась руками за края средних полок и слегка балансируя в такт покачиванию вагона, он ответил:

– Знаю потому, что воюю с первого дня войны и снова вот еду туда, к границам Пруссии. А опыт – хороший предсказатель… Насчет маршала Тито не возражаю. По важному он делу в Москву приехал, но не за тем, чтобы делать невозможное. А войну закончить этой осенью невозможно, хотя и желательно.

В тоне капитана звучала такая категоричность, что у всех померкли иллюзии насчет конца войны. И в вагоне стало необычно тихо. Больше до самой Москвы пассажиры не поднимали разговора о конце войны. Он был еще далек. А о далеком русские любят говорить лишь в том случае, если, хотя бы иллюзорно, это далекое представлено близким и ощутимым…

Продолжение следует

Отзывы к главе №19

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1371217208 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2670

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика