Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №17

Из книги МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.). Автор: Евгений Белых (belyhen)


Тетрадь 13-я (28 августа 1944 г.– 15 октября 1944 г.)

День 28 августа закончился для нас на станции Ямполь. Когда эшелон в конце двадцатого часа подкатил к ее перрону, уже ложились сумерки. Лиловое небо быстро темнело, гасли последние отблески вечерней зари. Замирали дневные шумы. Снотворно действовали глухие крики ребятишек, точно звон поддельной монеты. Так, бывало, действовало на меня блеяние овец, возвращаемых с пастбища запоздалым пастухом.

Здесь стояли долго. То пропускали встречные составы, набитые солдатами, орудиями, танками и повозками, то нас обгоняли санитарные поезда, то что-то не ладилось с нашим паровозом. Я, не дождавшись отправки, заснул в своем купе.

Сквозь сон слышал, как ординарец Волков, колхозник Первомайского района на Южном Буге, снимал с меня сапоги и укрывал меня плащ-палаткой. Он заботливый и чуткий солдат.

29 августа 1944 года. В семь часов утра, проснувшись, я выглянул в дверь. Эшелон проходил через станцию Симина. За ней потянулись болота, похожие на северо-западные, ильменьские болота. Только там было больше сосен, а здесь – ольховые леса. Справа от насыпи, залитая болотной водой, серела деревянная лежневая дорога, по которой, разбрызгивая гейзеры воды, катили несколько грузовых машин. Они прыгали и качались, будто шли по кочковатому месту. Так сильно была разрушена лежневка.

Наш радисты перехватили сообщение о том, что вчера войска 2 Украинского фронта завершили ликвидацию окруженных вражеских дивизий юго-западнее Кишинева, что успешно действует Черноморский флот, заняты города Сулин (в устье дунайского рукава Сулина) и Тульча – на правом берегу Дуная к югу от Измаила.

В 9 часов утра мы миновали мост через речку Геруса. На доске, на левом берегу Герусы, чернела надпись: «До Москвы – 478 километров».

Через час остановились на станции Хомичи. Женщины окружили вагоны, предлагали купить сырые лесные орехи, жаловались на немцев, уничтоживших всех коров: на всю станцию осталось две коровы. Здесь партизанский поселок… Над развалинами и пеплом торчали закопченные печные трубы, кое-где чернели двускатные крыши землянок, белели свежим деревом новые хатенки: начиналось новоселье. Женщины охотно рассказывали, как партизаны воевали с немцами в брянских лесах. Леса эти – совсем рядом. Густые, молчаливые прародители тревог. До Брянска население считало отсюда около восьмидесяти километров.

… Часов в двенадцать дня мы уже были на станции Навля. Здесь щебень, руины, полуповаленная железобетонная башня. Толпы ребятишек просили хлеба и картошек. Иные из них – без глаз или с оторванными пальцами, на самодельных деревяшках вместо ног: эти маленькие инвалиды попали на немецкие минные поля или пробовали отвинтить головки снарядов.

Справа от эшелона торчали бесчисленные пеньки сгоревших складских построек и так много зеленоватого битого стекла от бутылок, что кто-то невольно воскликнул: «Вот где смерть бутылкам!»

До Брянска, куда мы приехали в два часа дня, нас сопровождали леса и леса: хвоя, береза, дуб и снова хвоя, хвоя…

Брянск. Хаос разрушения: рухнувшие корпуса кирпичных зданий, израненные осколками стены депо (красные и закопченные), обвалившиеся потолки, искореженные взрывом железные балки. Поваленные на бок паровозы, новые строительные леса у старых стен. Проворные каменщики, лазая по ходам лесов, латали в стенах пробоины от снарядов. Везде, на обширных просторах узла, пыхтели паровозы, свистели гудки. По путям тяжело передвигались подъемные краны. На тросах ажурных мачт качались квадратные челюсти погрузочных ковшей. Подъемными кранами грузили уголь в тендеры паровозов. К этому примитиву железнодорожники перешли вынужденно, т. к. эстакада была взорвана немцами. Бесчисленные рельсы, бесчисленные пути, бесчисленные ряды вагонов, платформ, паровозов. Масса измазанных в уголь и мазут людей, толпы нахальных женщин и ни одного продавца газет, зато много пьяных, орущих песни и отсыпающих ругань.

На пыльных платформах, под палящим солнцем сидели среди мешков и узлов своего скарба сотни понурых людей. Это возвращенцы: они были эвакуированы немцами в Барановичи, а теперь ехали на родину, в смоленщину. Везли их, жаловались они, крайне скверно, высаживали на станциях из попутных эшелонов и приходилось днями и неделями сидеть на перронах, ожидая счастья. Среди белорусов шныряли цыганки с неотвязным предложением «Дай погадаю. Всю правду скажу».

Отбившись от цыганок, которые целой толпой насели на меня, предлагая погадать, я услышал шум и крик за вагонами. Перебежав через тормозную площадку, я увидел кудлатого паренька, которого драл за ухо широкоплечий железнодорожник. Я вступился за паренька, выяснил потом причину гнева железнодорожника. Оказалось, что парнишку оттузили за сон в осмоленном ларе для буксо-смазочного хозяйства. Странно устроена жизнь: одних никаким боем не загонишь спать в грязный ларь буксо-смазочного хозяйства, других колотят за то, что они добровольно заснули там… Действительно, «Где розы, там и тернии. Таков закон судьбы…»

… В брянской стоянке прошел день. Мы продолжали стоять здесь и вечером, когда уже в домах зажглись огни, пробиваясь сквозь дырявые полотна светомаскировочных завес. Единственная польза стояния на Брянске I была в том, что здесь я точно узнал об Антонеску: он не бежал в Германию, а арестован и содержится под стражей в королевском дворце в Бухаресте. Заменили его на посту премьера неким Сатанеску (комичное совпадение с именем Вельзевула. Пусть простят мне потом, если я и ошибся немного в какой-либо букве этой фамилии, зато в духе… я не ошибся…) Но еще более важные сведения. Полученные здесь, состояли в том, что наши войска заняли сегодня город и порт Констанцу. Теперь обеспечено наше влияние во всей западной части Черного моря.

… Часа в два ночи, не пожелав поехать на машине в город (Он от вокзала километрах в 6 или в 7), я лег спать.

30 августа. Проснулся в восьмом часу утра. Эшелон стоял уже на каком-то разъезде в 330 километрах от Москвы. Время московское, а у меня оно было и в Румынии московским. Переждав, пока отгрохотали мимо нас воинские эшелоны южного направления, мы помчались без остановок до станции Зикеево, а здесь простояли с 8 до 11 часов дня. На лугу с порыжевшей травой, правее полотна, носились конники и сияющими клинками рубили лозу. За лугом синели леса.

Рядом с нами, слева на путях, стоял состав из десятка вагонов. Видимо, стоял он давно: все обжито. Под вагонами стояли койки со свежим сеном, на котором спали люди. На бечевках, протянутых вдоль вагонов, ветер качал простиранное белье. Хозяйки, засучив рукава, жарили что-то на импровизированных жаровнях из изогнутых листов железа. Толстоногие девчата подметали сор на путях, зубоскалили с солдатами. Одна из них, хлопая себя по арбузоподобным грудям, путала русскую речь с украинской мовой, громко говорила:

– Я сегодня и не поснедала, все до парубков спешила. И исть хочется и до хлопцев дуже тягне. Душа мрет…

… У одного из офицеров, следовавшего с воинским эшелоном из Москвы в Румынию, достал московскую газету с опубликованным в ней сообщения агентства Рейтер из Лондона о возвращении английского офицера Шастелена из Румынии. Об этом офицере я из секретных источников слышал еще в Румынии, а теперь весь мир узнал, что майор Шастелен – английский офицер, занимавший с 1940 по 1943 год пост эксперта по румынским делам при английском посольстве в Турции, в канун рождества 1943 года был сброшен на парашюте в Южную Румынию с тайной миссией к маршалу Антонеску. В Румынии он был задержан, как Гесс в Англии, и лишь 25 августа прибыл в Стамбул на специальном самолете, принадлежавшем румынской авиации.

Если хорошенько оценить военную обстановку, сложившуюся на Восточном фронте к декабрю 1943 года, а также не забыть о длительных переговорах Англии с Турцией по вопросу ее выступления против Германии (переговоры провалились) и о боязни некоторых реакционных кругов в Англии наших возможных успехов на Балканах, то посылка Шастелена со специальной тайной миссией к отъявленному врагу СССР – маршалу Антонеску предстанет перед нами в не совсем приятном свете. И очень хорошо, что старания английского «Гесса» упреждены теперь молниеносным наступлением и невиданным успехом войск Толбухина и Малиновского. «Дипломатия СССР и огонь Красной Армии оказались сильнее «чар» Шастелена, от которого, как слышал я шутку на улице Боташани, «пахло духами Кароля II». Лондон все еще стремится быть арсеналом корон, послушных хвосту британского льва.

… В половине первого наш эшелон прибыл на станцию Думеничи, в 25 километрах от Сухиничи. Навстречу проследовал пассажирский поезд, Под вагонами, на распорочных тягах верхом и лежа путешествовали девчата. Их согнутые колени еле-еле не скребли землю. Ветер задрал розовые юбчонки и набросил их на головы пассажирок. Синели триковые панталоны, поблескивали желтизной голени. О чем думали в эти минуты подвагонные пассажиры? Может быть, они думали о равенстве прав и различимости положения: одни в купе, другие – верхом на распорочных тягах. Ничего. Придет скоро пора, когда всем хватит места в купе. Для этого же мы совершали революцию и громили немца, чтобы наш народ жил и ездил хорошо, по-человечески.

…На подъезде к Сухиничи мы наблюдали на обочинах дороги брошенные дзоты, траншеи, окопы. Здесь жила война. В болото вросли опрокинутые вагоны, чугунные скаты, почерневшие и ржавые скелеты сгоревших платформ.

Мы так скверно ехали, останавливаясь у каждого столба, что только к семнадцати часам прибыли в Сухиничи. Отсюда до Москвы около 250 километров.

Город Сухиничи расположен в лощине. Кругом луга, пустое поле. На станции несколько железнодорожных составов ждали своей очереди к отправке. Один из составов – санитарный. Завитые сестры выглядывали из окон вагонов, махали нам руками, что-то кричали. Подъемные краны грузили уголь в тендеры паровозов. У разбитых зданий копошились рабочие, складывали кирпичи в колонки и штабеля. У обитой железом цилиндрической башни со стрелкой на вершине спорили бабы, рьяно рвали друг у друга брезентовый плащ. Железнодорожник с красными зигзагами в бархатных синих петлицах, упершись руками в бока, хохотал, наблюдая неуклюжую бабью потасовку из-за найденного ими плаща.

… За Сухиничами начались ровные места, далекие горизонты, мелкие кусты, круглые озерки – наполненные водою и заросшие осоками воронки от тяжелых немецких авиабомб.

В первые дни пути наши фронтовики расходовали накопленные на фронте деньги, увлекались выпивкой, теперь все переключились на домино. В вагонах слышался такой стук и треск, будто ломали там доски на топливо. Игра в домино – вещь не вредная. Заодно заживали у многих царапины и ссадины, полученные многими по-пьянке: иные сами пахали землю носом, слетая с подножек и стремянок вагонов, другие получили затрещину от товарищей, третьи – комбинированно, по совокупности всех обстоятельств…

31 августа. Ночью ехали плохо. Стояли на какой-то Суходрее. Там же стоял целый эшелон с учительницами. Они направлялись работать в Западные освобожденные районы и всю ночь пели песни. Голосишки у девчат слабые, да и образы в песнях надуманные: муж погиб на фронте, а жена отложила плач по нем до конца войны; в горящем танке рвались снаряды, а танкист продолжал лупить врагов из пулемета, аж искры летели. В первом случае, если верить песне, вдова сама сообщила о своем диковинном решении, вложив письмо в невиданный зеленый пакет с адресом комиссару и товарищам мужа, а во втором случае – даже автор вымысла не известен. Опять, как и до войны, дешевка полезла в литературу и в песню. И поют-то где? Поют в 140 километрах от Москвы.

В третьем часу ночи покинули Суходрею, а в конце восьмого часа утра остановились в 100 километрах от Москвы, на станции Балабаново. Лесная станция. Деревянные домики желто глинистого цвета, роскошные тополя, веселая зеленая уличка поселка, железная сетчатая ограда у станции, взлохмаченные веселые белокурые железнодорожницы… Здесь все цело, не видать щебня и развалин. А что большой кирпичный дом стоял без кровли и без окон, так это потому, что кровлю еще не делали.

Наши тащили в вагоны зелень, ветви, траву. Почуяли Москву, маскировали вагоны под веселый цвет весны, хотя и был сегодня последний день августа. Генерал-майор Богданов, наш командир дивизии, обещал нам устроить встречу в Москве. И мы, пробывшие долгое время на фронте, должны были молодцевато прибыть в столицу и отчеканить шаг. Встреча, конечно, возможна, но чеканный шаг не получится: в окопах разучились строю.

… Прослушали радио. Вчера, оказывается, войска 2-го Украинского фронта заняли города Бузэу и Плоешти. Для наших танкистов, ударивших на Бузэу, исходным рубежом послужили Фокшаны. Бузэу был последним мощным прикрытием нефтяных источников Плоешти. С падением Бузэу бои перенеслись к Плоешти. Часть немецких сил отошла по главному бухарестскому шоссе. Возможно, сегодня наши танки окажутся в Бухаресте, преследуя бегущих немцев.

… От Балабаново до Нарофоминска двадцать километров. Через город мы промчались без остановки. С хода заметил в нем большие краснокирпичные корпуса, иные без окон и даже без крыш. Вся избитая снарядами и ободранная церковка – без крыши. На выпуклом своде колокольни торчал кирпичный столбик, готовый вот-вот рухнуть.

От станции вилкой разбегались низенькие деревянные домики и железнодорожные пути. Мы поехали правой ветвью. Левее нас толпились на путях зеленые бронепоезда, пыхали голубым дымом гробовидные бронеавтомобили: грузился воинский эшелон.

Промелькнула мимо водонапорная башня с перебитой мачтой. Диву даешься, как держалась голова башни на покосившихся при взрыве решетчатых креплениях.

… В начале второго часа проскочили Апрелевку, славную довоенными патефонными пластинками. Справа мелькнул людный базар, широкая фабрика, целый лес дышел военных кухонь. Кто-то шутливо сказал, что вместо патефонных пластинок, Апрелевка делала походные кухни для батальонов. Слева маленькое здание станции, куча сена, возле которого кормились две коровы… И опять лес, и опять мы мчались к Москве, пренебрегая остановками на станциях. Все подтянулись. Даже такие разгильдяи, как Зеленков и Кудрявцев, выбрились, начистили обмундирование, чтобы не ударить в грязь лицом перед столицей.

В 13.47 увидели Внуково. Эшелон быстро катил к нему. Слева синела, точно речка, асфальтированная автострада, за которой, обнесенное деревянной оградой, сверкало озеро. В него смотрелись ели, сосны, березы. Левее нас и дальше краснели трубы кирпичного завода. Там была деревня Одинцово. Над зеленью леса торчала вдали голова водонапорной башни.

В 13.49 эшелон остановился на станции Внуково. Мигом опустели вагоны. Ведь многие воздушно-десантники начинали свою военную службу и совершали первые парашютные прыжки именно здесь, во Внуково. Отсюда 8 февраля 1943 года полк выехал на СЗФ и на Ловати вступил в бой с немцами. У каждого фронтовика были здесь знакомые и близкие люди, женщины с интимными отношениями. Непостижимо, каким образом они были оповещены о подходе поезда. Едва он замедлил ход, как рядом с дверями вагонов эти женщины, с разной снедью в корзинах, побежали в припляску, называя милые им имена. Из вагонов на ходу еще прыгали сержанты, прыгали лейтенанты, прыгали капитаны и замирали в жарких объятиях своих, пусть даже временных подруг. Вот почему опустели вагоны эшелона…. Живое чувство и скука по теплоте женских ласок вызвали фронтовиков на перрон…

Во Внуково розовые дома-коробки, сделанные по общему реконструктивному стандарту. Из окон высматривали многочисленные головы старух и малых ребятишек, не сумевших выбежать к поезду.

На путях стояли пригородные поезда. Девчата, показывая на облинялые штаны наших офицеров, на сапоги, изъеденные румынской глиной, улыбались из окон вагонов, манили офицеров к себе, кричали: «Поедем с нами, у нас весело…»

Вокруг – хвойные леса. По шоссе Москва-Минск, сверкая лакированными боками, катились машины, лошади тянули возы хвороста с буроватой поблекшей листвой на хворостинах.

… В 15 часов и мы выехали к Москве. До нее оставалось 24 километра. Минут через пятнадцать снова пришлось стоять на станции Свинорино, пропуская встречные поезда. До Москвы –16 километров. На станции Свинорино навалены ржавые рельсы, кучи чугунных плиток для крепления рельсов к шпалам, носатые костыли.

Рядом с кучей железа – узенькая зеленая полоска картофельного посева. У картошки двухэтажный желтый дом-коробка с настежь открытыми окнами. Четыре белые трубы его дымились, несмотря на теплый полдень. На одном из подоконников, выставив колени, сидела девочка с черными косичками и по беличьи, держа обеими руками, грызла желтую морковь. На досчатой изгороди ветер трепал байковые одеяла и просушиваемое белье. Прямо за полотном дороги желтели жнивья ржи и пшеницы, а вдали за ними – высился изумрудный лес, бурели стволы сосен.

Я вышел к станции, надеясь обнаружить расклейку листков Совинформбюро. Это стало везде модным с тех пор, как началась война. Но листков не нашел. Сторож объяснил мне очень просто: – Бумажка висела, но мы ее искурили из-за кризиса… Отвернувшись от меня, он продолжал анекдот слушавшим его двум женщинам-железнодорожницам:

– Вот у этого бухгалтера и спросил начальник насчет арифметики: дважды два, сколько будет? А тот ему и сказал: «Боже мой… Сколько вам будет нужно, столько у меня и получится…» Ответ начальнику понравился, и бухгалтера на работу приняли. С той поры начальник о своем лице не заботится, так бухгалтер ему всегда подбирал подходящее зеркало…

– А зачем ему зеркало? – спросила одна из женщин. Старик в ответ заругался:

– Голова у тя есть, вот и помазгуй насчет зеркала. Анекдот мой, вить, с секретом…

Меня обогнали два солдата. Они шумно беседовали, чему-то радуясь.

– … Я попросил у нее бумажки, – говорил один, – а учительница выдрала мне из своего устава во, какую пусму…

– Чудак, – поправил его другой. – Это же не устав, а грамматика.

– Мне это кажется единым: для нас – устав, для учительницы – грамматика. Переступать их не моги…

Солдат этот, видимо, понимал сходство устава с грамматикой, что так уверенно раскуривал то и другое… целой пусмой. Много еще нам придется работать над человеческим материалом, который в жизни, часто, не так совершенен, как в газетной статье или в угодливой брошюрке. По-моему, полезнее обходиться без комплиментов, чем говорить их, греша против действительности. Если недостаток выпячен, его легче устранить. Замаскированный же недостаток, что болезнь, загнанная внутрь: ее трудно лечить… В старину, говорят, высокопоставленные лица, чтобы увидеть жизнь без прикрас, ездили и ходили среди народа инкогнито, переодевшись под простолюдина. Ничего плохого я не увидел бы в повторении этого приема и в наши дни. Беда небольшая, а пользы – много…

… В 15.49 помчались вперед и через пятнадцать минут миновали полустанок Очаков. Отсюда, точно рыжие ручьи, по обе стороны дороги, текли к Москве железнокровельные поселки. Часто мелькали железнодорожные выемки, красневшие огнем глиняных стен, мелькали водомоины и балки. В логове балок лежали серебристые колбасы аэростатов воздушного заграждения. Они были накрепко привязаны канатами к толстым столбам и лежали смирно, как мертвые. Навстречу нам приближалась Москва. Все шире и шире, развертываясь, выступали из дымки постройки Москвы, трубы заводов, главы церквей. Зеленели сады и леса. Висел над городом дым, верный признак пробуждавшейся жизни индустриального города.

Нетерпение все больше охватывало каждого из нас, и мы посматривали на часы. В 16.05 эшелон остановился на станции Москва вторая. Иначе – Слобода Кутузова.

Здесь я встретил одного из своих товарищей – капитана Округина, который только что прибыл в Москву из-под Варшавы и рассказал мне ряд интересных подробностей. А частности, он сказал, что в Варшаве командующий подпольной Армией Людовой, некий Бур-Комаровский, действующий, видимо, по директиве из Лондонского эмигрантского польского центра, поднял восстание против немцев, не согласовав этот вопрос с командованием Красной Армии. В результате этого, Варшава оказалась в огне и развалинах, население перебито, а немцы не потерпели значительного урона. Округин утверждал, что вечером 27 августа, за два часа до отбытия в Москву, он лично был на правом берегу Вислы и слушал грохот артиллерии и взрывы в Варшаве. Через реку даже доносились крики людей, просящих о помощи. Так как не имелось никаких признаков к отходу немцев, а мы не предпринимали к этому времени никаких наступательных действий, то оставалось предположить одно: немцы карали восставшее население. Вскоре перебежавшие на нашу сторону несколько поляков рассказали о происшедшем в Варшаве кровавом событии. При этом перебежчики назвали имя полковника Болеслава Ковальского – офицера варшавского штаба Армии Людовой, погибшего будто бы в бою с немцами во время неудачного восстания.

Возможно, в рассказе капитана Округина были допущены неточности, но все же факт остается фактом: в Варшаве произошло такое, после чего, по-моему, невозможен никакой компромисс между СССР и польским эмигрантским правительством. Ведь не нужно иметь большой ум, чтобы понять смысл проведенного восстания: польские эмигрантские правители рассчитывали своими силами взять из рук немцев Варшаву и свести перед лицом общественного мнения мира к нулю успехи Красной Армии по освобождению Польши, развязать себе руки в определении польской политики, как антисоветской. В этом свете надо рассматривать варшавское восстание, как грандиознейшую провокацию, направленную и против широких масс польского народа и против СССР.

……………………………………………………………………………….

В конце дня наш эшелон передвинули на кружную дорогу и затерли его, как корабль во льдах и торосах, между бесчисленных рядов других составов и поездов. Обещанная генерал-майором Богдановым встреча гвардейцев оказалась пуфом, и мы теперь думали только об одном – выберемся ли отсюда раньше первого сентября?

… В 21.45 узнали, что войска Второго Украинского фронта разгромили группировку немецких войск в районе Плоешти и южнее Плоешти и сегодня, 31 августа, вступили в город Бухарест, ликвидировав тем самым немецкую угрозу с севера столице Румынии. Два дня перед этим немецкие летчики бомбили Бухарест. Теперь им будет не до этого. Для Красной же Армии наступил сезон марша по столицам зарубежных государств. Сколько их, гордых и напыщенных городов, склонит свои головы перед русскими боевыми знаменами? На нашей улице все мощнее разгорается праздничная заря.

Гитлеровское командование неоднократно заявляло, что оно будет защищать румынскую землю, как собственную территорию. Потом гитлеровцы начали жечь румынские села и города, убивать румынское население. Наконец, немцы вышиблены и отброшены из Бухареста. Что ж, так и, защищая свою территорию, гитлеровцы будут вышиблены и отброшены из Берлина. Это совершится, сколько бы ни кричал гаулейтер Восточной Пруссии Эрих Кох, что немцам «… лучше копать, чем эвакуироваться – таков наш лозунг». Пусть копают немцы в Восточной Пруссии ямы. Красная Армия придет и закопает немцев в эти ямы.

… В 22 часа начался салют Москвы доблестным войскам 2-го Украинского фронта. Мы слушали гром орудий, видели тысячи разноцветных ракет, взвившихся в ночное небо. И казалось, что столицу двадцать четыре раза озарило северное сияние, двадцать четыре раза прогремел над ее каменными улицами и домами гром всепобеждающей демократической весны человечества. 324 московских пушки возвещали миру о новой победе Красной Армии, олицетворяющей Великую Россию и все прогрессивное, что есть в человечестве нашей планеты.

1 сентября 1944 года. Ночью выехали из Москвы. Наш эшелон тащил до Александрова электровоз. Здесь, в 83 километрах северо-восточнее Москвы, в Ивано-Вознесенской области, утром эшелон повернули хвостом наперед, чтобы везти нас в направлении города Киржач.

Пока цепляли паровоз и выполняли разные формальности, я успел немного осмотреть город Александров. Это деревянный городок. Серые двухэтажные дома со слуховыми окнами и будочками на железных и тесовых кровлях. Над железнодорожными путями и над площадью целая паутина толстых черных проводов московской электрички. На станции, как и везде, нет газет, молчало радио. Новости шли, по выражению местных жителей, через центробрех, т. е. через базарный слух. И это сразу видно и заметно: к нашему эшелону набежало сотни три людей всех полов, возрастов и профессий. И каждый из прибежавших старался любезно разъяснить нам все подробности о местах, куда мы ехали, о времени, сколько нам придется быть там, о хозяйках, с которыми нам надлежит встретиться. При этом я заметил, что жители нас ни о чем не расспрашивали, и не только потому, что мы им все равно не сказали бы правды, а просто население считало себя осведомленным о нас больше, нежели мы сами о себе. Во многом это население оказывалось правым. Но не по радио же они получили точные сведения о нас? Конечно, нет. Они были информированы «Центробрехом»…

В семь сорок утра мы покинули Александров, а в 8.20 прибыли в городок Карабаново. Здесь публика спутала меня с Героем Советского Союза Чуриковым и, обознавшись, чуть не забросала цветами. Я поспешил разъяснить, что не только не знаю Чурикова, но до сей поры и не слыхал о нем. И публика разочаровалась: ей как раз хотелось кого-то громко поприветствовать, а номер сорвался…

… Вырвавшись из ошибочных объятий, я прошелся по пристанционной земле. У краснокирпичной станции бойко торговал базар. Толпы девушек в ярких косынках шагали по пристанционным дорожкам, похожим на тропинки. Здесь не было асфальта: трава, шоссе из крупного булыжника, отшлифованные ботинками коричневые дорожки. У грузовой платформы без навеса навалены штабеля березовых дров, которыми снабжались паровозы. По обе стороны дороги высились корпуса текстильных и швейных фабрик. Краснокирпичные двух и трехэтажные здания были похожи на казармы, но из окон «Швейной» смотрели на эшелон десятки женских голов, оставив на время работу и утюги.

Солдаты вступали с женщинами-торговками в деловые отношения, рядились, сбивали цену, тащили в вагоны помидоры и огурцы.

Подали команду «по вагонам!» Все оказались на своих местах, но уехать нам не пришлось: подошел пассажирский поезд, следовавший на Киржач, и нам надо было пропустить его впереди себя. Поезд этот был перегружен так, как умели перегружать только в России. Один старик, например, не пробившись в вагон и не найдя свободных ступенек, умудрился «сесть» в пассажирский поезд, став в раскорячку ногами на подножки двух соседних вагонов, как это делали балерины при пластических танцах. Интересно, что при этом у старика не лопнули штаны: они были парусиновыми, солдатского покроя.

До Киржача отсюда – 20 километров, но нам туда и не надо. Мы двинулись только до Бельковой Горки. До нее от Карабаново километров 12–13.

… К двум часам дня мы полностью разместились в Бельковой Горке. Это рабочий поселок городского типа. В нем мануфактурная фабрика. До войны она вырабатывала маркизет, а теперь была занята изготовлением бинтов, марли и аптекарской продукции.

Продолжение следует

Отзывы к главе №17

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1371217208 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2670

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'МОИ ЗАПИСКИ. ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. Том 2 (5января 1944 г. - 15 мая 1945 г.)' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика