Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №36

Из книги Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман. Автор: Евгений Белых (belyhen)


ПОДПОРУЧИК ЗВЕЗДИН

Приказ о наступлении все же был отдан. И едва Василий успел рассказать о нем членам ротной подпольной организации и послал доверенных людей к соседям, в окопах его роты появилась группа офицеров.

Был среди них граф Зотов, командир батальона – капитан Савлуков, начальник пулеметной команды – Мешков и еще какой-то незнакомый Василию длинноносый подпоручик, обвешанный гранатами и сумками, двумя биноклями. Подмышкой у незнакомца был ящик на треноге и с ручкой, как у шарманки.

– Поздравляю, прапорщик Костиков! – еще издали крикнул Зотов. – Ваши траншеи очень понравились генералу Гурко. Командование решило обессмертить ваших солдат. Вот, знакомьтесь с последователем Люмьера, представителем технической новинки и первым в наших местах оператором-кинематографистом, подпоручиком Звездиным. Он будет снимать наступление, сегодняшний бой…

Василий крепко пожал неимоверно сухую и до удивления узкую, почти детскую руку кинематографиста.

– Давно на фронте? – не удержался от вопроса, подзадоренный щеголеватым видом подпоручика Звездина.

– Снимал в прошлом году «Атаку на Стрыпе». Потом обучался во Франции новым методам съемки баталий. Первый опыт практики по-новому будет здесь…

– Желаю успеха, – сказал Василий, извинившись, что ему надо идти по неотложным делам.

– Пожалуйста, пожалуйста, – со штатской галантностью поклонился Звездин. – Мне тоже надо осмотреться. И мне обещал помочь в этом граф Зотов.

Василий горел, как в огне, носясь по траншее. Беседуя с солдатами и давая указания своим людям, он не ощущал мороза и бившего ему в лицо ветра. Ему казалось, что он будто бы оказался среди рабочих большого завода, готовящегося к забастовке. Солдаты понимали его, доверчиво глядели ему в глаза, отвечали коротко, что сделают так, как он советует им. Тяжесть ответственности перед этими людьми, которые добровольно повиновались не его офицерской власти, а воле пославшей его большевистской партии, сильно давила на его плечи. Но в нем росла торжественность духа, и он становился мощнее в своем стремлении служить народу вопреки воле угнетающих народ и самого Василия правительственных властей.

– В чьем отделении находится бывший повар Петровский? – возвращаясь с левого фланга роты, услышал Василий вопрос капитана Савлукова, стоявшего с унтером Приходько.

– В моем, вашбродь! – вытянулся Приходько и уставился на Савлукова собачьи преданными глазами.

– Присмотри, чтобы он пятки салом не смазал. Если что, сдеру с тебя лычки…

– Так точно, вашбродь! Разрешите пристрелить?

– Нельзя. Хоть поленом по голове, но выгнать его в атаку! Персонально отвечаешь за это… Иди!

Смутно уловив смысл слова «персонально», унтер все же твердо усвоил, что его обязательно разжалуют в случае побега Петровского. И он неотступно ходил за ним, забыв даже о всем остальном отделении.

– Ну что вы, господин унтер, шляетесь за мною? – страдальчески воскликнул Петровский, смелея от страха перед атакой и теряя всякую надежду своевременно сбежать в тыл.

– Цыц! – багровея, прикрикнул Приходько. – Я тебя ревальвертом трахну, потом на губу отправлю…

– На губу-у-у? – радостно переспросил Петровский, моментально сложив в уме новый план побега. – Да у вас, господин унтер, селезенка слаба отправить меня на губу…

– Выкусить хочешь, подлюга?! – прошипел Приходько и ткнул петровского кулаком в подбородок. – Но я тебя на губу сейчас не пошлю, я тебя сначала, стерва ты дезертирская, в атаку погоню!

Между тем, в солдатских землянках и офицерских блиндажах грустили люди. Говорили о доме, выкладывали друг другу сокровенные думы, писали домой теплые и жалостливые письма, давали друг другу советы в предвидении возможной гибели, брили головы и одевали чистое белье на случай ранения.

Томительное ожидание неизбежного и страшного, как дурной сон, овладевало постепенно всеми. Но и в эти минуты перед боем люди продолжали оставаться людьми, не лишенными горького эгоизма и надежд, что убьет другого, не меня.

И было в этом эгоизме все же что-то положительное, удерживающее человека от полной моральной подавленности и сохраняющее в нем силы для битвы, ослабляющее страх и удерживающее в сердце надежды.

Рядом со страхом и надеждами теснились в эти минуты в сердцах людей и в их памяти воспоминания и пробудившиеся страсти: кто вспоминал любовницу или первый поцелуй невесты, кто – лучистые и ласковые глаза матери, кто – своего ребенка, оставленного еще в зыбке и теперь уже, наверное, спрашивающего у молодой матери об отце-воине.

Сообщение, что наступление отложено до следующего утра, не обрадовало людей: лучше испить свою чашу в бою, чем снова терзаться ожиданиями лишь отсроченного «часа».

– Прапорщик Ланге, почему такой скучный? – войдя вечером в блиндаж, спросил Зотов. – На нас лежит долг перед Родиной, мы не имеем права…

– Не плясать же мне перед смертью, – Ланге поднял голову, в глазах его сверкали слезы. – Кроме того, граф, все в жизни относительно – и долг, и любовь и клятва…

– То есть?

– Вот, передали мне письмо… Я еще не убит, гроб для меня еще не сделан, а в письме сообщается, что моя невеста вышла замуж…

– Лялечка что ли, в которую ты был влюблен сильнее индийского крокодила? – шутливо сказал Сазонов.

– Она! – серьезно сказал Ланге и вздохнул. – Ласковая была, красивая и клятву верности давала, а вот… змея…

– Все мы от любви страдали, а вот живем, – сказал Зотов. – Возьмите, Ланге, лучше свою гитару. Люблю послушать. И душа есть в игре, и сердце бьется и чувство кипит… Есть, конечно, люди с лягушачьими душами. Они злятся, что у их подчиненных имеется талант, и стараются задушить его и опорочить. Это тяжелее, чем измена невесты. А мы, господа, признаем талант Ланге и просим его взяться за гитару…

Ланге уступил просьбе Зотова и товарищей. Он снял гитару со штыка, вбитого в земляную стенку поодаль от печки, слегка тронул струны, потом начал щипать их.

Нежные звуки заполнили блиндаж, по-новому шевельнули сердца слушателей, сдавили их незримыми обручами грусти и боли. Тихо стало в блиндаже. И только перезвон гитары в медных звуках передавал крик обиженной души человека и его измученного сердца, потерявшего веру в справедливость и утратившего надежду вернуть любовь.

Потом, сливаясь со звуками струн, послышался трепещущий и все нарастающий голос Ланге:

«…Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разолье-е-е-ется-а,

И сердце радостью зальется-а-а

Не для меня, не для меня-а-а-а.

Но для меня пришла война-а-а,

И пуля в сердце мне вопьется,

И сердце кровью обольется-а-а,

То для меня, то для меня-а-а…»

После полуночи Зотов ушел в штаб, Звездин уснул на уступленной ему Василием постели.

Василий сидел у стола, занятый думами: «Удастся ли предстоящая военная забастовка? – горел он в тревоге. – Ведь некоторые могут струсить в последнюю минуту, иные просто не вызрели до глубокого понимания необходимости антиправительственного выступления, почти все офицеры против выступления…»

Василий закурил, но и дым папиросы не успокоил его. Тогда он встал из-за стола и начал шагать по тесному пространству блиндажа, отыскивая в мыслях ответ на поставленные перед ним жизнью вопросы.

«Антивоенное выступление должно состояться, – пришел он к твердому убеждению. – Оно должно состояться, даже если единственным результатом его будет сам факт, что оно состоялось: в какой же другой академии можно научиться искусству отнимать армию у царя, как не в борьбе за отказ солдат выполнить приказы правительства, слушаясь воли большевистской партии? Массы со мной, я с ними. В этом единстве гарантия правильности поступков. И эту правду жизни массы поймут тем глубже и основательнее, чем полнее она будет процежена через сито их собственного опыта…»

– Прапорщик, дорогой, вы совсем решили без сна провести ночь перед боем? – укоризненно спросил Звездин, проснувшись и застав Василия шагающим по блиндажу. – Так не годится. Ложитесь в свою постель и отдыхайте. А у меня уж такой характер: проснувшись, больше не засыпаю…

– Спасибо, подпоручик, мысли не дают спать…

– Мысли, мысли, – задумчиво и будто бы жалуясь, произнес Звездин. – Они и мне часто не дают покоя, не дают спать. Трудна жизнь, если в ней много мысли…

– А без мыслей, это уже просто смерть! – возразил Василий. – Народ наш нуждается в мыслях…

– Не всегда можно, – развел руками Звездин. – Мысль, она обязательно кого-либо колет… В нашем положении иной раз и не знаешь, куда держаться? Мне однажды посоветовали крутить и крутить ручку аппарата, на киноленте само все ляжет, отобразится…

– Если вы приехали на фронт лишь с целью заснять бой без мысли и выпустить на экран еще один душераздирающий фильм, рисующий войну в виде дороги в рай, то… напрасно из-за этого рисковать жизнью. Да и для такого фильма не нужны мысли, можно спать спокойно, а потом торопливо крутить ручку: не мысли нужны для таких фильмов, а простые повторения «патриотических» кинолубков. Но мне кажется, что вы смотрите на кино, как на искусство. Если же это так, вам без мыслей не обойтись…

– О-о-о, вы резко судите! – полурассержено-полувосхищенно воскликнул Звездин, поднимаясь и свешивая ноги с постели. – Разве вам неизвестно, что наше правительство поощряет развитие кинематографии и даже образовало военно-кинематографический отдел при Скобелевском комитете, помогает росту кинофирм и нашему кино-товариществу «Русь», возникшему в 1915 году?

– Спасибо за сообщение, – спокойным голосом сказал Василий, улыбнувшись. – Но что же оно доказывает? Или вы просто стали патриотом товарищества «Русь?»

– Конечно, ничего не доказывает, – засмеялся Звездин тихим переливчатым смешком. – Я просто хотел указать на не безопасность вольнодумства, когда есть точка зрения правительства в вопросе о направлении кинематографии…

– Я не искушен пока в чем-либо подобном, так что прошу извинить, – сказал Василий. «Неужели Звездин твердолоб и консерватор? – метнулись мысли. – Тогда с ним нужно поосторожнее, хотя и очень хочется направить его съемку в нужном направлении». – Я, вероятно, скучно рассуждаю о вашей профессиональной работе?

– Да нет, что вы. Мне очень даже интересно поговорить… вот был такой случай. Один делец созвал нас, молодых операторов, и поучал взглядам на кинематографическое искусство. Он нам сказал, что надо при съемках фронтовых и бытовых сцен отбрасывать человеческие страдания и переживания, выпятив во всех случаях лишь патетику и желание патриотических элементов поддерживать правительство в политике войны до победного конца. Мне бы хотелось знать ваше мнение, господин прапорщик…

Василий настороженно посмотрел на Звездина.

– Вам, работнику искусства, легче высказаться, чем мне…

– Остерегаетесь? – задушевно спросил Звездин и, не дожидаясь ответа Василия, заговорил сам: – А я ведь возразил этому дельцу, что искусство и творчество без отражения человеческих дум и страданий окажутся мертвыми, как лишенная воздуха луна…

– И вы убедили дельца? – с интересом спросил Василий.

Звездин отрицательно покачал головой.

– Этого остолопа нельзя было убедить. Он пригрозил прогнать меня с работы… тогда я сам ушел от него и подписал контракт с кино-товариществом «Русь».

– Здесь вас поняли?

– К сожалению, да. Предупредили, что я должен… Короче, они от меня потребовали того же, что и тот остолоп. Видать, у хозяев общее мнение. Мне даже намекнули, что надо «добросовестно отработать денежки, затраченные на мое обучение во Франции»…

Почувствовав в голосе Звездина искреннее страдание, Василий сел рядом с подпоручиком.

– Жить без мысли и творить без страдания талант не может. Это ясно, – сказал он. – Но прозябать можно, зарабатывая при этом солидные куши. Мне вот хотелось бы, раз затронут вопрос о принципах кинематографии и его отношении к жизни, выяснить, неужели работники кинематографии примирятся с любым положением из-за куска хлеба и начнут губить себя как это делает актриса Вера Холодная? Ведь она же буквально растрачивает свой талант на исполнение ролей в картинах ненужного народу жанра салонно-психологической драмы. И неужели вы за тем учились во Франции, чтобы завезти в Россию дурные вкусы избалованных аристократов и ожиревших остолопов-ростовщиков или просто повторять набившие оскомину наши отечественные кино-лубки об ура-патриотизме?

– Интересно, очень интересно! – воскликнул Звездин. – Не можете ли вы привести какие-либо факты, оценки в качестве зрителя экрана? Признаться, мне еще ни разу не приходилось слушать критику, все больше обходилось деловыми наставлениями, в сущности равными приказу: я был обязан делать так, как хотелось поручающим мне. Но это уже не критика, а диктат, полностью исключающий мои творческие искания и боль сердца…

– Пришлось мне в этом году быть в Старом Осколе. Это уездный город в Курской губернии, – начал Василий свою мысль. – Там спекулянты кинематографического дела совершенно обнаглели: в биоскопе Грекова зрителям показывают «Семнадцать успехов Козьмы Крючкова», а в кинематографе Малыхина, с целью наживы и привлечения зрителей, искажают вашу документальную картину «Атака на Стрыпе». Мне пришлось попасть на этот оскорбительный для киноискусства сеанс. Демонстрация картины велась при помощи аппарата Люмиера. Особенность этой спекулятивной демонстрации состояла в том, что картина двигалась в обратном направлении и создавала впечатление чего-то сумасшедшего, почти мифического…

– И вы все это видели своими глазами?! – негодуя, воскликнул Звездин. Он быстро снарядился, будто хотел сию же минуту бежать из блиндажа вместе со своим аппаратом для съемки. – Экое хамство обращения с моей картиной, заснятой в бою с риском для жизни! Ведь меня за эту картину произвели в подпоручики, хотя я, в сущности, глубоко штатский человек, кинооператор…

– Все в норме, – спокойно сказал Василий: – Вас побаловали модным сейчас офицерским чином, а на вашей картине наживаются остолопы-дельцы, прививая людям тот самый ура-патриотизм, который претит вашей натуре…

– Но-о-о! – воскликнул Звездин. – Моя картина…

– Картина хорошая, – согласился Василий. – Только используют ее не как произведение искусства, а как… шарманку. И, простите за откровенность, сами вы в какой-то мере виноваты, что так получается…

– То есть, в чем я виноват?

– Снимали все подряд, не оттенив главную идею. Неужели вас интересовала простая регистрация всех фактов, попавших в объектив вашей съемочной камеры?

– Меня волнуют другие вопросы, если это вас интересует?

– Очень интересует. – Василий снял нагар со свечи, приготовился слушать.

– В моем представлении кинематография есть искусство, а не шарманка. Но сколько придется драться за эту мысль, чтобы ее признали все! Даже на родине Луи Люмьера подобная мысль отвергается. Кинематографию, возникшую из аттракционных зрелищ в ярмарочных балаганах, считают во Франции лишь средством технической репродукции и категорически выносят ее за пределы искусства. И это мнение общества…

– Мне интереснее послушать ваше личное мнение. И если наши мнения совпадут, вы уже не одиноки и не один против всех…

– Мое мнение, что кинематография есть искусство. И я буду это доказывать до хрипоты…

– Словам никто не поверит, – возразил Василий, чувствуя, что создалась возможность подсказать Звездину линию его поведения в предстоящих съемках атаки. – Нужны дела.

– Конечно, нужны дела. Я мечтаю создать новый жанр в кинематографии. Экран должен получить не надоевшую сильно комическую или душераздирающую драматическую продукцию и не салонно-психологическую драму, а правдивый художественный документ о настоящей фронтовой жизни, быте… Что, вы не согласны? Почему так пронзительно смотрите на меня?

– Скажите, поручик, считали бы вы «правдивым художественным документом» показ на экране известную нам из истории мистификацию благополучия «потемкинских деревень» при Екатерине Второй?

Звездин догадливо улыбнулся.

– Кто-то полагает инсценировать для меня события на вашем участке фронта и тем самым использовать экран для показа не настоящей правды, а лишь заранее организованного «рвения русских солдат к бою», их восхищения окопной жизнью? – спросил он.

– К сожалению, такая опасность имеется, – сказал Василий. – Между прочим, не все организованное вредит народу, но все ложное обязательно вредит. Для вас, подпоручик, будет серьезным испытанием разобраться, что достойно пленки вашего аппарата, а что вредно и ненужно…

Они некоторое время молчали, погруженные в думы.

Потом Звездин оживленно заговорил. Высказывая свою мечту вслух:

– Я постараюсь так заснять бой, чтобы зритель увидел и почувствовал живую жизнь и настроения солдат, независимо от того, какую фирма поместит подпись и объяснение под кадрами. Если мне это удастся, начну работать над киноповестью о жизни и борьбе людей за свое счастье, о человеческих страстях и страданиях, о думах и надеждах, о мечте жить лучше. Вы ощущали когда-либо жгучую обиду, если вас, голодного и оборванного, пытались виновники вашего нищенства или их холуи из художников и писателей представить сытым, довольным и счастливым?

– Приходилось, – сказал Василий. – И я был готов в эти минуты убить лгуна, даже если он именовал себя романтиком. Конечно, ложным…

– Ну вот, был и со мною такой случай. Во Франции один портретист написал меня с генеральскими эполетами и за обильным столом. Я залепил этому досужему портретисту пощечину, так как не имел даже денег заплатить за скромный завтрак и потому оскорбился. Но ничего плохого не сказал бы художнику, изобрази он меня в мечте о генеральском чине и вкусном обеде… И вот я решил всеми силами стараться средствами искусства кинопленки показывать жизнь, какой она есть, и не аплодировать чепухе, которая нравится всесильным и помогает отуплять людей…

Ведь подумать только, чтобы нам досталось в наследство от прошлого, если бы честные писатели и художники согласились творить ради одной выгоды и убоялись бы страданий и мук в борьбе за свои принципы в искусстве? Один навоз восхваления, измельчания и лицемерия достался бы нам от прошлого «искусства». А это страшно. Значит, мы должны подумать не только о себе, но и о потомстве, чтобы передать им не навоз в наследство, а жемчужины искусства. И я мечтаю о том, что яркая мысль и живое чувство всего человеческого справедливо отразится на экране, чтобы экран захватывал внимание людей, воспитывал и развивал у них смелость, честность, гражданский долг, мечту о лучшем и совершенном, звал бы к действию и к выступлению против всего невыносимого для жизни, хотя бы это невыносимое освящалось именем и мудростью каких угодно высоких сил. Жаль, что наша жизнь до обидного коротка, а наше время так жестоко и так немилосердно к искусству… Не хватит, наверное, одной жизни человека, чтобы воплотить его желания в реальность бытия… Извините, прапорщик, я сказал более, чем хотел, но вы затронули такие струны моего сердца, что я должен был высказаться без оглядки на последствия. Надеюсь на вашу порядочность…

Василий горячо пожал руку Звездину.

– Доживем до весны искусства, доживем и увидим вашу мечту выполненной даже с лихвой…

Еще некоторое время беседовали они, проникшись взаимным доверием и той близостью, которую трудно бывает обрисовать словами, но можно понять всем существом человеческой души.

И какое-то сладостное успокоение пришло к ним, они задремали. Звездин – на постели, прислонившись спиной к стенке блиндажа, Василий – у стола, уткнувшись носом в между положенными на стол своими кулаками.

Отзывы к главе №36

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1352705564 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2292

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика