Посетитель, а Вы уже были на форуме?

Глава №24

Из книги Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман. Автор: Евгений Белых (belyhen)


ПЛОДЫ КРАСНОБАЙСТВА

Профессор истории Николай Ильич Полозов возвратился из Университета в три часа дня. Умывшись и расчесав бороду, чинно прошел в столовую, где в этот час всегда его ожидали жена и дети. Но на этот раз там никого не оказалось.

Удивленно пожав плечами, профессор посмотрел на горничную, которая протирала стекла влажной тряпкой, рисуя на них вензеля.

– Зачем же так? – спросил он. – Надо протирать мягкой сухой фланелью…

– Это потом, – не оборачиваясь к профессору, возразила горничная. Она знала, что всякий раз, глядя на ее красивое лицо, профессор обязательно умилялся: «До чего же ты хороша, Дуся-херувимчик!» И это ей надоело. Но она теперь удивилась, что профессор никакой активности не проявил по отношению к ней, не попытался взять за подбородок или повернуть к себе лицом, а просто спросил:

– Разве Софья Петровна еще не возвратилась?

– Софья Петровна у себя, расстроенные и плачут…

У двери комнаты жены Полозов услышал вздохи и всхлипывания. Лицо его сразу приняло то выражение обреченности, которое всегда появлялось у него при разговоре с разгневанной супругой или при или при возвращении им зачетной книжки провалившемуся студенту. В том и другом случае ему казалось, что все пропало – в первом случае – пропало для него, во втором – все пропало для студента. Тогда седые брови его поднимались, глаза меркли и становились пустыми, белый клинышек бороды выдвигался вперед, пенсне спадали с носа и, качнувшись на черном шелковом шнуре, замирали на черном атласном лацкане.

– Ну, Соня. Ну, зачем слезы? – несмело переступил он порог, медленно подошел к жене и, целуя серебрящуюся взбитую прическу, пытался поймать руку жены. – Кто тебя огорчил?

– И он еще спрашивает! – отстраняясь от мужа и пряча руку за спину, воскликнула Софья Петровна сквозь слезы. – Меня измучил своим краснобайством, семью расстроил, а теперь вот еще и загубил единственного сына…

– Что ты, Соня? – робко бормотал Полозов. Наконец, он поймал сухонькую руку жены и начал целовать.

Это лобзание и полная покорность мужа смягчили Софью Петровну. Она обняла его и зарыдала на груди.

– Наш Виктор, наш ребенок решил уйти на фронт вольноопределяющимся…

Это сообщение ошеломило Полозова. С минуту он молчал, как в столбняке, потом засмеялся странным детским смехом, когда не смешно самому, но бывает нужно рассмешить товарища.

– И как ты могла поверить такой шутке Виктора. Подумай, Соня, кому нужен наш шестнадцатилетний Виктор? Я заставлю его выбросить такую блажь из головы. Идем обедать. Помнишь одно ученое выражение, что полный желудок – источник веселого настроения? Конечно же, помнишь… Жаль, эту истину забывают правительства. А-а-а, вот и Надя, дочка. Скажи, ведь хочешь обедать?

– Странный вопрос, папа. Хочу ли я обедать, позавтракав восемь часов тому назад?

– Вполне понимаю, – шутил Полозов. – Сам великий Эпикур сердился, если подавали обед не вовремя, становился злее тигра, если ему совсем не удавалось пообедать. Ты, Надя, успокой маму, а я прикажу подавать на стол…

Стройная голубоглазая блондинка с нежным розовым лицом капризно дернула пунцовыми губками:

– Надоели вечные мамины слезы. В радости – плачет, в горе – плачет. И чему это поможет? Я вот не плачу же…

– Тебе плакать нечего, – вытирая платком глаза и рот, не глядя на дочь, сказала Софья Петровна. – Брата ты не любишь. Вообще никого не любишь и не умеешь, эгоистка. Любить и страдать умело наше поколение, а теперь все очерствело у людей. Заплесневело заботами о хлебе и платье, об угодничестве перед власть имущими и выгодной продаже ближних своих…

– Лет через сорок-пятьдесят мы также скажем о молодежи тех лет и выставим себя перед ней ангелами. Это же закон жизни. К этому, кажется, идет дело. И о Викторе не собираюсь плакать, у меня свои заботы. Скоро узнаете…

– Хватит, хватит воевать! – тряся руками, будто растопыренными крыльями, вошел Полозов. – Обедать всем, обедать. Наш Херувимчик уже накрыл стол…

Несмотря на шутки Николая Ильича, домочадцы за обедом были невеселы: Наде не нравилась слезливость матери, а Софья Петровна давно уже охладела к дочери из-за ее эгоизма и раннего засматривания на кавалеров, с которыми Наденька вела себя вольно, непристойно, хотя и считалась невестой Бориса Ракитина.

В своем дневнике Надя писала: «Этот Борис рассмешил меня до слез своей бурной и непонятной страстью и мальчишеским лепетом признания… Потом он заинтересовал меня, но я полюбила не его, а возможность через него прикоснуться к той романтической жизни, которой, оказывается, тайком живет Борис: он сам мне признался, что состоит в нелегальной рабочей партии. Он мне рассказывал-рассказывал, а потом начал обнимать меня. Я пожаловалась на головную боль и ушла. Потом Бориса арестовали, но он пишет мне письма. Последнее письмо получила от него на прошлой неделе. Не знаю, стоит ли ему отвечать? Может быть, из-за репутации промолчать?…»

Софья Петровна прочитала этот дневник случайно, все хотела поговорить с дочерью, да не удавалось. Вот решила теперь поставить вопрос напрямик.

– Что же, Надя, не поделишься с нами вестями о Борисе?

– А он ничего интересного не пишет, – нехотя сказала Надя, вылавливая серебряной ложечкой вишневые ягоды из плескавшегося в хрустальном бокале розового компота. – Сидит в своей ссылке…

– На-а-адя! – запротестовал Николай Ильич. – К ссыльным надо относиться с уважением. Твой отец в прошлом тоже был в ссылке за великие идеи. Конечно, Борис Александрович не то… Попал он в ссылку по своей глупости, по донкихотскому неумению понять наше время. Разве можно заниматься подпольем, когда немцы занесли нож над мировой цивилизацией, а нам, русским, только и под силу спасти человечество, при условии единства нации, классов и властей. Вот что об этом написано у Плеханова, сейчас найду…

– Не затрудняйтесь, папочка! Мне совершенно не интересно знать, что сейчас пишет Плеханов в Париже. А вот послушайте, если хотите, что сказал мне однажды Борис Ракитин. – Она встала, приняв артистическую позу и заученно оттарабанила: «Моя партия рабочих и я лично с большим удовольствием положили бы на огромную наковальню немецкий империализм с каутскианством и гильфердиновщиной или Бернштейном, русский царизм и все буржуазно-черносотенные и конституционные партии России, чтобы единым ударом революционного молота расплющить весь этот навоз истории и открыть эпоху подлинной цивилизации!» И мне кажется, что Борис хотя и по тамерлановски жесток, пусть даже только в суждениях, но более прав, чем мой ученый папочка…

Не ожидая чего-либо подобного, Николай Ильич поперхнулся, расплескал компот на салфетку.

– Если Ракитин так сказал, то он хуже Батыя! – гневно выкрикнул сквозь кашель Николай Ильич. – Из Ракитиных, если они придут к власти, получатся свирепые палачи народа, не понимающие разницы между кайзером Вильгельмом Вторым и русскими демократическими партиями. Нет! Об этом я и слушать никого не желаю. – Он поцеловал руку жены, поклонился дочери и ушел в свой кабинет.

Выпив несколько капель валериановки, Николай Ильич прилег на диван и закрыл глаза, довольный, что остался наедине с самим собою.

«По правде сказать, – признался он себе, – устал я от капризов и неуравновешенности дочери, от непокорности сына, от всей суеты военных лет. Где же тут заниматься наукой? Хорошо было Карамзину занимать пост официального историографа Александра Первого. Попробовал бы он оказаться на моем месте». – Приоткрыв глаза, посмотрел на портрет автора двенадцати томной «Истории Государства Российского», на помещенный под ним картуш в форме искусно нарисованного древнего боевого щита с декоративными завитками и усмехнулся: «Пришлось мне повоевать на бумаге против Николая Михайловича, да простит Господь. Вот и картуш собственноручно сделал в память об этой войне. Поймет ли кто из смертных этот символ? Впрочем, пусть и не понимают. Если разобраться точнее, то, оказывается, воевал я против реакционно-монархических тенденций «Истории Государства Российского» напрасно: Россия слишком велика для свободы и конституции».

Тяжело вздохнув, Полозов снова закрыл глаза и начал думать о сыне. «Весь в меня, – с гордостью подумал о Викторе. – Мечется, жизнь щупает без определенной мерки. Ведь и я в свое время метался, искал свою линию и точку приложения сил. Помню, давно это было, участвовал в съезде «Землевольцев» под Воронежем.

Съезд проходил ночью, в лесу. Горел костер. Красный отсвет пламени мерцал на лицах участников съезда. Шумели от ветра вершины деревьев. И при свете костра, мучаясь сердцем и желая не ошибиться разумом, вслушивался я в голоса делегатов, определял свое «кредо». Не забыть момента: спотыкаясь о сучья валежника, подошел я тогда к Плеханову и робко пожал его руку в знак признания его принципов. А он поглядел на меня странными глазами, сверкавшими отраженным огнем костра, и сказал: «А я думал, что вы отчаянный террорист!» Так именно сказал вождь «Черного передела», будто не радуясь приходу на съезд еще одного человека из расколовшейся народнической партии. Неужели он уже тогда видел конец движения? Во всяком случае, я, заикаясь и шепелявя, сказал ему: «Нет, нет, Георгий Валентинович, с вами до конца!» Через несколько дней после съезда познакомился я с черноглазой Сонечкой, дочерью знакомого профессора. Любовь захватила меня без остатка: вылетели из головы брошюры Лаврова и статьи Плеханова, прожекты будущих земледельческих коммун. «Буду принадлежать чистой любви и чистому искусству», – шептал я сам себе, возвращаясь с первого свидания с очаровательной девушкой. Потом женился и засел с закрытыми глазами и заткнутыми ушами у домашнего очага, чтобы не видеть безобразного лица и не слышать скотского топота реакции восьмидесятых годов.

Идеи снова вернулись ко мне, когда посвежело в воздухе, и я стал появляться на публичных лекциях, докладах и банкетах. Пленили меня речи молодого профессора истории Павла Николаевича Милюкова. Они и привели осенью 1905 года в партию «Народной свободы». Вместе с ней пережил первую русскую революцию, втянулся в практику думской деятельности и убедился, что все у меня теперь утрясено, идеи проверены и не подлежат изменению. А этот Ракитин, Тамерлан и Батый в политике, думает меня бросить на наковальню и расплющить молотом революции, называет навозом истории. Безобразие! Молокосос!»

– Да, но что же произошло сегодня, в университете? – шепотом спросил себя Николай Ильич, и перед ним встала эта картина.

Подражая вождю партии «Народной свободы», Милюкову, он произнес речь на собрании студентов и профессоров. Говорил о войне, которая «будет последней в истории, потому что ведется против самого реакционного милитаристского государства». Потом он говорил, что «назрела историческая необходимость для сплочения всех сил России вокруг партии конституционных демократов, чтобы не поддаться соблазнам антивоенной пропаганды Ульянова, успех которой может привести к ниспровержению законов и порядка, к установлению большевистской диктатуры, опирающейся на необразованную чернь, которая сама потом будет порабощена».

Вслушиваясь в собственную речь, Николай Ильич то и дело ловил себя на противоречиях и фальшивых нотах, но тут же успокаивал себя подводным течением мысли: «Ведь нельзя же построить речь без противоречий и фальши, поскольку в ней главное – борьба с антивоенными настроениями, широко охватившими всю страну. Честных и последовательных средств для выполнения цели не имелось в научном арсенале партии, значит, надо подтасовывать, как и делал в политике злой гений – Никколо ди Бернардо Макиавелли. Он говорил: «Все средства хороши!»

На первой скамье, перед кафедрой, сидел и слушал отца его сын, Виктор. Несколько раз взоры их перекрещивались. Николаю Ильичу показалось, что пытливые глаза Виктора вдруг заискрились ироническим смешком.

А юноша и в самом деле подумал: «Мой отец – краснобай, и я имею теперь перед ним явное моральное преимущество: могу поверить лжи отца, выполнить его горячий, но лживый призыв, чтобы, возможно, своей собственной гибелью открыть отцу-профессору глаза на правду и вернуть его от краснобайства к честной жизни и правильному ее пониманию…»

Сквозь дремоту Николай Ильич услышал осторожный стук в дверь. Открыв покрасневшие глаза и подняв голову, он сказал:

– Войдите! – сам тем временем опустил ноги с дивана, нащупал ими тапочки на мягкой подошве.

Невысокий светловолосый юноша, похожий на Надю и на самого Николая Ильича, держась за полы своей расстегнутой студенческой тужурки, смело переступил порог.

– Папа, я твердо решил идти в армию, – сказал он, сел без приглашения рядом с отцом на диван и положил кисти рук между коленками, как это делают люди в очень холодных комнатах или пренебрегая правила общественного и семейного приличия. – Мне семнадцать, а не шестнадцать, и я решил…

Николай Ильич досадливо поморщился. «Сколько раз предупреждал Виктора не заходить в мой кабинет в расстегнутой куртке и не ложить ладоней между колен, и все же этот осел продолжает свое», – подумал он, вслух сказал другое:

– Ничего ты не решил. Глупая дань общему дурному увлечению…

Как ужаленный змеей, вскочил Виктор с дивана и, теребя розовую мочку своего уха, глухим от волнения голосом сказал:

– Такого лицемерия, отец, и такой непоследовательности я не ожидал, хотя и вообще был о вас невысокого мнения. Несколько часов назад вы говорили в Университете, что вся Россия подымается на жертвенный подвиг во имя победы над Германией и спасения цивилизации. Неужели вы успели забыть свои собственные слова, шипами вонзившиеся в сердца молодежи? Неужели…

– Остановись! – резко прервал его Николай Ильич. – Какая чепуха, какое искаженное понимание! Не о таких жертвах говорил я, Виктор. В России хватит солдат и без тебя…

– Как это без меня? – запальчиво возразил Виктор. – Без меня и моих товарищей, решивших идти на фронт, Россия не может быть полной…

– Мальчишка! Деревянными ружьями увлекся, начитался о войне, не имея о ней реального представления. Война – это кровь, грязь, вши, смерть. Оттуда дезертируют сейчас миллионы измученных солдат, а ты…

Виктор покраснел и отвернулся от отца. То ли он почувствовал в словах отца крупицу оскорбляющей правды, сказанной во гневе, то ли его крайне раздосадовала бесполезность отцовских доводов, настолько противоречивших его публичным выступлениям в докладах и статьях, что Виктор уже не мог принимать их всерьез и не мог изменить своего решения бежать на фронт от лжи и лицемерия окружающей его жизни. Он хотел приключений и громкой славы, ему хотелось видеть правду. Но где они, эти притягательные звезды юношеской мечты, и какой путь ведет к ним?

В парте Виктора никогда среди учебников не лежали подпольные брошюры, он никогда не пачкал пальцев анилиновыми чернилами и не печатал крамольных прокламаций, как это приходилось другим в его годы.

Другое небо видел он над собою, другие на нем сияли звезды. Десяти лет он уже знал имена знаменитых полководцев, потом выучил наизусть «Солдатскую памятку» и с отцовского благословения вступил в роту «потешных» имени цесаревича Алексея. Для этого Николаю Ильичу даже пришлось заискивать перед влиятельными сановниками из военного министерства.

На столе у Виктора появился журнал «Потешный», за изголовьем кровати – деревянное ружье, на обитой ковром стене – новенький пистолет «Монте-Кристо».

Вечерами, когда Николай Ильич проводил с детьми общеобразовательные беседы, Виктор с трудом удерживал зевоту, принужденно слушая о цивилизации и литературе, о христианстве и баптицизме, о толстовстве и произведениях Чехова, об Эдиссоне, о святейшем синоде и правительствующем сенате, об этических нормах и морали.

Скучал Виктор потому, что жизнь вокруг состояла совсем в другом, в чем и состояла на его глазах жизнь отца: в борьбе за первое место у сладкого пирога благоденствия, в упорно честолюбии и в освящении своих разбойничьих привычек ссылкой на великое имя народа, именем которого легче сидеть на вершине власти и подавлять смелых роптунов и критиков.

Виктор и в школе видел это правило и сам был грозой одноклассников и настоящим тираном приготовишек. Из стихов он знал наизусть творения Николая Гумилева и совершенно пренебрегал Надсоном. Зачитывался прозой Джека Лондона, перелистывал иногда романы и рассказы Кнута Гамсуна. Драматических произведений не любил, совсем не понимал трагедий Шекспира.

«Что он мямлит, этот резонер-Гамлет? – спросил он однажды у учителя словесности и добавил: – По-моему, Иван Васильевич, лучше бить палкой в барабан, чем изучать такую химеру».

– Твое желание эту мысль родило, – сердито ответил учитель шекспировскими словами и аккуратно нарисовал Виктору «единицу» в классном журнале. Упрямец после этого случая еще более возненавидел Шекспира и учителя, но теперь уже ненавидел молча, поворачиваясь спиной к Ивану Васильевичу при всяком возможном случае. Ненависть молча есть уже школа лицемерия, она привилась жизнью, так как молчаливая ненависть пока ненаказуема законами государства.

– Виктор, сын мой, в состоянии ли ты понять скорбь отца своего?! – воскликнул Николай Ильич, усмотрев в молчании сына раскаяние или колебание. Шагнул к нему, чтобы обнять, но Виктор быстро отступил к двери.

Дуся Херувимчик подслушивала там. Боясь, что Виктор обнаружит ее, она бегом влетела в кабинет без всякого спроса, будто очень была встревожена, выкрикнула:

– Аркадий Николаевич Нецветаев прибыли по важному делу!

– Проси! – за отца распорядился Виктор. – Я пойду на ипподром смотреть интересные состязания жеребца «Крючков» с мерином «Кайзер», а они тут побеседуют…

Чуть не сбив Виктора, навстречу ему бросился в кабинет маленький краснощекий толстяк в больших круглых очках. С размаху поймал Николая Ильича за обе руки, простертые было за Виктором, торопливо поздоровался и начал без всякой задержки выкладывать петроградские и всероссийские новости и анекдоты, до которых, он знал, был охотником и профессор Полозов.

– Не правда ли, оригинально вышло? – гудел Нецветаев. – Император похвалил адмирала Канина за образцовую защиту Рижского залива и тут же освободил его от служебного поста за плохое исполнение обязанностей. Такой образец вполне годится для будущих бездарных правителей…

– А вы садитесь, – пригласил Полозов, но Нецветаев продолжал расхаживать по комнате.

– В движении у меня лучше работает мысль, особенно, если выпью рюмочку, – возразил он и расхохотался: – Только в нашей стране возможны подобные приказы и контрприказа о восхвалении и опорочении одного и того же человека в пределах мига соединения короны и власти Главнокомандующего… Но это ничего, есть события посмешнее. Знаете вы, Николай Ильич, что кандидат вашей партии на выборах в Витебске провалился? Там в члены Государственного совета избран кандидат столыпинцев барон фон Розен. Сущий пройдоха. Чуть было не женился он вторично на криволапенькой дочери одного помещика из-за приданого в семьдесят тысяч рублей золотом. Но тут подъявился попик, может быть, раввин или ксендз, некий Петр Райский, перехватил добычу. Вот рвут жизнь, как голодные собаки падаль. И пойдет, заметьте себе, на свет потомство, соединяющее в себе жадность помещика и приспособленчество попа. Хорош гибрид? Представляете, если этот гибрид займет преподавательскую кафедру? Потомство таких преподавателей расплодит в России целую расу лицемеров и ловкачей, за которыми нам, бедным, никак уж не угнаться со всеми тонкостями журналистского ремесла.

– Со всем остальным я согласен, – Заговорил Николай Ильич, как только Нецветаев налил себе вина и начал пить мелкими глотками. – Но насчет кандидата в Витебске разрешите возразить: наша партия там не выставляла, вы перепутали…

– Не перепутал, не перепутал, – перебив профессора и отодвинув стакан на середину стола, скороговоркой зачастил Нецветаев. – Надо глядеть в корень событий и понимать, что результат был бы тот же для вас, если бы выставили в Витебске не одну, а целую дюжину своих кандидатур. И не будем портить наших взаимоотношений в споре по этому вопросу. Я спешу, а мне еще надо сказать вам многое другое. Вот, кстати, управляющий министерством внутренних дел Протопопов, числящийся в октябристах, снова выступил с декларацией. Что вы об этом скажете?

– Не вдумываясь в смысл декларации, ее можно считать приемлемой…

– Но, Николай Ильич, я же не могу не вдумываться в декларацию Протопопова, так как теперь достоверно известно мне, что 18 сентября он был назначен на свою должность не как-нибудь законно, а по личной записке Григория Распутина. И вот, говорю вам по строгому секрету, вдумавшись в декларацию Протопопова, я открыл в ней робкий пересказ давнишнего письма Алисы Гессенской императору от 11 августа 1915 года. А вы знаете (да и кто теперь не знает об этом), что на требование Московской Думы и прогрессивного блока назначить пользующихся нашим доверием министров, царица-немка отозвалась своим письмом к Николаю и сказала о нас: «Никому не нужно их мнение – пусть они лучше всего займутся вопросом о канализации… Слава богу, Россия не конституционная страна, хотя эти твари пытаются играть роль и вмешиваются в дела, которых не смеют касаться». А, как вам это нравится, уважаемый Николай Ильич? Диктаторы обзывают «тварями» народных представителей. Возможно, при диктаторских режимах это всегда приемлемо, но… прогрессивный блок не допустит…

– Да, да, да, – кивнул Полозов, которым снова завладели думы о сыне, не взирая на новости Нецветаева…

– Ну, конечно, же, – продолжал Нецветаев. – В Европейской стране, родившей Пушкина и Гоголя, воспитавшей вождя нашего, Павла Николаевича Милюкова, тобольский казнокрад, то бишь, конокрад вертит Государственным Советом и самим царем. Мы кровь льем за победу, а распутинцы тайком готовят сепаратный мир. Нравится мне это? И это теперь, когда мои денежки, накопленные пером и удачной женитьбой на генеральской вдове, вложены до последней копеечки в производство трехдюймовых шрапнелей! Вот вам и крест Святой Софии… Нет, нет, пора менять рулевых на нашем корабле! Да вот, извольте убедиться, какие культуртрегеры управляют сейчас нами. – Нецветаев извлек из кармана записочку. – За тысячу рублей купил себе этот редкостный документ, на свою бумажку переписал в точной копии и с сохранением всей авторской пунктуации и орфографии. Для истории нужно. Слушайте, что написано:

«МИНИСТРУ ХВАСТОВУ. Милай, дорогой, красиваю посылаю дамочку; бедная, спаси ее, нуждаетца. Пагавари с ней. ГРИГОРИЙ».

– Вот, в каждом слове записки чувствуется лошадиный мастер, понимающий толк в жеребцах и кобылах. Убить надо Гришку, на мои шрапнели посягает, стервец!

Свои новости Нецветаев закончил рассказом о скандале в Кишиневе. Сотрудник черносотенной газеты «Бессарабия», некий Якубович, оклеветал директора гимназии, а всю вину за это ловко взвалил на редактора газеты – попа Чекана, а тот, в свою очередь, остроумно перевалил вину на Якубовича. И так они судятся и судятся, а страдает невинный директор гимназии…

– Сказать по правде, мне жаль директора, – прервал Полозов. – Но он мужчина, наверное, выдержит. А вот, мне рассказывали, что какой-то А. Дубравин оклеветал учительницу, которая обратилась к нему с письмом «К русской чести», так уж та не выдержала: повесилась или инвалидкой стала, точно не помню. Вот какие у нас в печати водятся Якубовичи и Чеканы…

Нецветаев побледнел, отстранился от профессора, в страхе подумал: «Неужели профессор догадался, что об учительнице я писал клеветнический фельетон? Впрочем, я найду, как его припугнуть, если что: немой рыбой сделаю… Да, забыл было, сейчас разыграю старика».

– Извините, Николай Ильич, спешу на заседание военно-промышленного комитета. Заказец там один обсуждается, не прозевать бы. До свидания!

Полозов не стал удерживать гостя, и он шариком выкатился из кабинета, но сейчас же вбежал снова и, сцапав руку профессора, начал трясти:

– Поздравляю! Простите, запамятовал было. Поздравляю от души! Сам лично час тому назад читал я гранки одной газеты о том, что Виктор Николаевич Полозов, воодушевленный патриотической речью отца в Университете, подал прошение о зачислении его вольноопределяющимся в армию, а Надежда Николаевна, в свою очередь, поступает в госпиталь сестрой милосердия. Завтра об этом узнают обе столицы, вся Россия! Поздравляю!

У Николая Ильича подломились ноги. Тюфяком упав на диван и вырвав свои пальцы из его рук, он обезумевшими глазами уставился на Нецветаева и застонал:

– Боже, неужели и Надя?

– Да вы что? – искренно удивился Нецветаев. – Вы будто впервые от меня узнали и будто не рады… А я хотел взять у вас интервью строк на двести, чтобы показать действенность вашего выступления в университете… Вы же всегда любили высказываться в печати…

– Теперь не надо, – вытирая платком глаза, сказал Полозов. – Пожалуй, прав греческий философ, советовавший больше молчать: за молчание редко приходится раскаиваться, а мне приходится глотать горчайшие плоды краснобайства…

Выпроводив, наконец, гостя, Николай Ильич присел у стола и охватив руками заболевшую голову. Сидел он долго, пока вспомнил, что должен в половине девятого встретиться в клубе с важным лицом.

– Пойду! – сам себе сказал он и начал одеваться без обычной помощи Дуси Херувимчика. Не до нее. – Пойду, во что бы то ни стало.

Встретившись с Дусей в прихожей, но не ущипнул ее и не подержал привычно за подбородок, а сказал, не глядя на нее:

– К ужину пусть Софья Петровна не ждет, буду в клубе…

У двери затрещал звонок. Дуся хотела открыть, но профессор почувствовал что-то необычное в этом неурочном звонке, распорядился:

– Иди, Дуся, к себе, я сам открою. «Ведь звенит кто-то упрямо, без передышки, – подумал, ожидая, пока Дуся скроется за дверью. – Что-то срочное. Уж не корреспонденты ли, черт их возьми!»

Сняв крючок и открыв дверь, Полозов увидел в сумерках высокого человека на площадке парадного крыльца.

– Вы к кому? – спросил сдержанно, не доверяя глазам и догадке.

– К вам, Николай Ильич, – ответил человек и протянул руку. – Здравствуйте! Неужели не узнали?

Полозов узнал Бориса Александровича Ракитина.

– Бежали? – шепнул взволнованно.

– Да, – тихо сказал Ракитин. – Вспомнил приводимую вами в спорах пословицу, что «рыба ищет глубже, человек – лучше», убежал. Примите гонимого и преследуемого под свой кров?

Полозов растерянно развел руками.

– Проходите. Куда же теперь…

Отзывы к главе №24

Отзывов пока нет. Вы могли бы быть первым, кто выскажет своё мнение об этой книге!

Добавить отзыв

Ваш адрес электронной почты (не публикуется)
Текст отзыва
После отправки отзыва на указанный адрес электронной почты придёт письмо с ссылкой, перейдя по которой, Вы опубликуете Ваш отзыв на это произведение.

Заплатить автору

Использовать robokassa.ru для перевода денежных средств. Здесь вы найдёте множество способов оплаты, в том числе и через мобильный телефон.

Сумма руб.


Переводы Яндекс.Денег


Вы также можете помочь автору, рассказав своим друзьям и знакомым о его книге!

Также Вы можете помочь нашему свободному издательству, рассказав о нас писателям, и Вы можете помочь знакомым писателям, рассказав им о нас!

Заренее спасибо!

 

 

Сохранить произведение на диск

Скачать эту главу в виде текстового файла Cкачать эту главу в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде текстового файла на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде текстового файла (txt в кодировке Windows-1251) *

Скачать эту книгу в виде файла fb2 на диск компьютера Cкачать эту книгу бесплатно в виде fb2 файла (формат подходит для большинства "читалок" электронных книг) *

Лицензия Creative Commons Произведение «Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман» созданное автором по имени Евгений Белых, публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Основано на произведении с http://tiksim.ru/belyhen/book1352705564 .

Текст публикуется в том виде, в котором его предоставил автор. Точка зрения Издательства может не совпадать с точкой зрения автора!

Свидетельство о публикации №2292

© Copyrignt: Евгений Белых (belyhen), 2020

Поделиться ссылкой на это произведение

Если у Вас есть блог или сайт, Вы можете разместить на нём этот баннер, чтобы привлечь больше читателей, которые как и Вы могут заплатить за публикацию книги. И книга будет опубликована быстрее!

Идёт сбор средств на публикацию книги 'Проза автора Н. Белых. ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ. Книга 3. Роман' от автора Евгений Белых в общий доступ. Вы можете помочь, переведя автору деньги!

HTML код для сайта или блога

BB код для вставки в форум

* - Вы можете скачать книгу бесплатно, за исключением тех глав, которые находятся на стадии сбора средств. Они будут убраны из текста книги.

Яндекс.Метрика